Победители
Шрифт:
Конечно, ему было неловко.
Но Володя вел себя так, будто ничего не случилось. Спокойно замел на фанерку и выбросил в печку обгорелые стружки. Открыл форточку. Повесил свое пальто и шапку на крючок у двери. Костик молча следил за ним и моргал мокрыми ресницами.
У Володи было симпатичное лицо. Только очень худое. Наверно, поэтому глаза и уши казались слишком большими. Он весь был какой-то острый и тонкий. Было похоже, что колючие Володины локти и лопатки вот-вот прорвут старенький хлопчатобумажный свитер.
– Ну, принеси ваш
Костик принес.
И за две минуты Володя ловко приколотил банку к автомату. Накрепко. А потом посоветовал:
– Положи в нее какие-нибудь железки. Будешь трясти автомат, а они будут греметь, и получится как стрельба.
Это была мысль! Костик тут же кинулся искать по углам гайки и колесики от рассыпанного "Конструктора". Даже про Володю забыл. А тот вдруг негромко сказал:
– Знаешь, я домой пойду.
– Почему? – растерялся Костик. И подумал: "Обиделся на меня".
– Что-то голова закружилась. Наверно, дымом надышался. Надо полежать. До свиданья.
"Странный какой-то, – думал Костик, начиняя банку гремучим железом. – Дымом надышался! Что такого? Не сгорел ведь".
Он построил из стульев "крепость" и открыл огонь из автомата по печке, которая была вражеским дотом. Дот не хотел сдаваться. Костик усилил стрельбу и хотел вызвать на помощь артиллерию. Но тут под сердитыми ударами загудела стенка, и голос соседа Борьки врезался в шум сражениям
– Эй, ты! Кончай тарахтеть! Я уроки делаю!
С Борькой спорить было опасно и невыгодно. Костик опять оделся и выбежал на улицу.
Он пристроился в партизанском укрытии за поленницей Ивана Сергеича. Протасовская поленница была ровная и прочная, будто крепостная стена. Кое-где хозяин даже обил ее фанерой: чтобы не растаскивали дрова.
Костик дал очередь по подъезду большого дома, где как будто скрывались фашистские пехотинцы, и поморщился. Неудобно было стрелять, острое полено давило плечо. Костик ухватил полено и отбросил в сторону.
И тут на него напал враг. Настоящий. Прокравшийся с тыла Иван Сергеич сдернул с Костика шапку и уцепил его за ухо.
– Ясно теперь, – сказал он, шумно дыша. – Ясно, голубчик. Все ясно, кто мне поленницу разоряет. Пойдем-ка, дорогой…
Он был громадный, тяжело сопящий, в белом военном полушубке (он служил начфином в военкомате и носил форму, только без погон). Костику показалось, что над ним нависла снеговая глыба. Глыба тронулась с места и потянула Костика за собой.
Костик почти висел на выкрученном ухе, и было очень больно. К сети к закусил губу: один раз он уже плакал сегодня, хватит. Ни единой слезинки, ни одного жалобного слова Протасов не дождется. Только скоро ли он отпустит? Мамы дома все равно нет. А что, если Протасов потащит его за ухо к маме на работу?
Протасов ногой толкнул дверь, они оказались в коридоре. Костик увидел Борьку. Борька стоял у мусорного ведра и большим кухонным ножом чинил красный карандаш. Он услышал топот и оглянулся.
– Мамаша
Костик увидел, как Борька побледнел. Раньше Костик только в книжках читал, что люди могут быстро и сильно бледнеть. А сейчас увидел на самом деле, хотя света в коридоре было немного. Борькино лицо сделалось вдруг почти белым, а крупные веснушки на нем будто почернели.
Сперва Костик решил, что Борька очень испугался Протасова. Но тут же понял, что ничуть.
– Руки… – сказал Борька тихим и странным голосом.
– Что – руки? – не понял Протасов.
– Убрать руки! – крикнул Борька с такой силой, что Протасов дернулся и отпустил Костика.
– И держите их при себе! – зло сказал Борька. – Нечего маленьких за уши хватать.
– Хулиган! – задохнулся Протасов. – Да я…
– Кто хулиган? – спросил Борька.
– Оба!
– Я не хулиган, – сказал Борька уже спокойно. – Что я, окна у вас бил или ваши дрова воровал? Или хлебные карточки из карманов таскал?.. А он? – Борька посмотрел на Костика. – Он что плохого вам сделал? Жить мешает, что ли? Не смейте его трогать! У него отец на фронте, не то что некоторые.
– А-га… – сказал Протасов и задом отошел к двери. – Понятно. Вот, значит, как…
Он старался говорить зловеще, но было видно, что он и сам не знает, при чем тут "ага" и "понятно"".
– Шпана! – произнес Протасов на прощанье и скрылся за дверью.
Борька всадил нож в половицу.
– У, шкура!.. – сказал он. – Чего он к тебе прицепился?
– Не знаю. Я в войну играл рядом с его поленницей. Он к ней никого не подпускает.
– Я сразу понял, что он зря тебя ухватил. Всех ребят за уши хватает. Ну ничего, ты не плачь.
– Разве я плачу… – сказал Костик. И в глазах у него защипало от благодарности.
Он вспомнил, как еще летом Борька помог ему починить деревянный грузовик, а осенью подарил синий карандаш и открытку, на которой красноармеец втыкал штык в зад Гитлеру.
А один раз он даже открыл Костику военную тайну. А еще Борька никогда, ну ни одного разика не стукал Костика, хотя часто сердился и требовал не путаться под ногами…
Ну и что же, что сердился? У него в школе дела важные и работа такая, про которую нельзя, чтобы шпионы узнали. Он ведь устает. Даже мама бывает сердитая, когда устает на работе.
Костик взглянул Борьке в лицо и увидел, что он смелый и умный и ни капельки не рыжий. Волосы у него золотистые, а веснушки светлые и блестящие. И глаза очень хорошие – светлые и добрые.
Ну, все ясно. Просто Костик раньше не понимал до конца, что и Борька такой же, как те с винтовками.
И, не зная, что хорошего сделать для Борьки, Костик спросил:
– Хочешь, я подарю тебе мой автомат?
Борька взял оружие, взвесил на руке.
– Хороший… Да нет, Котька, не надо. Я, если надо, могу на комбинате хоть пулемет выстругать… А ты сам его делал?