Победитель Хвостика

Иванов Алексей Викторович

— Видишь вон там на склоне щелповник? — не­громко спросил Мазу Николай Марков.

— Какой щелповник? — не понял Маза.

Николай оглянулся на недоумков и коротко от­ветил:

— Потом.

После плотины тропа уходила в лес, который и славился земляникой. Вскоре Пузан, Свинья и Внуков исчезли в разлапистых папоротниках, и лишь Ричард одиноко сидел вдали на пенечке и что-то переживал.

— «Потом» пришло? — спросил Маза Николая.

Николай долго молчал.

— Щелповник — это лес, в котором водятся щелпы, — наконец сказал он и посмотрел Мазе в глаза.

Маза ждал продолжения. Николай сдался:

— Экотоп биостанции

феноменален тем, что в нем собраны почти все биогеоценозы края. Это позволяет предположить здесь и существование внематериальной формы жизни, которую принято называть щелпами. Их обнаружил Пальцев, когда ставил опыты по фотосинтезу и закрывал на ночь растения стеклянными колпаками. Утром некоторые колпаки оказались пусты. Дело происходило вон в том ле­су. — Николай протянул длинную руку.

— В щелповнике, — подсказал Маза.

— Да. Щелпы могут принимать облик любого растения, животного и человека. Их ареал — щел­повник. Почему так — никто не знает.

– Может, — предположил Маза, — под щелповником руды какие особенные, ископаемый урюк...

– Нету там урюка ископаемого, — ответил Ни­колай. — Человек, который сроднился со здешними местами, явственно чувствует здесь присутствие че­го-то иного. Иногда даже видит. А если случайно заденет щелпа, то может заболеть щелпизмом. Это выражается в том, что человеку нигде, кроме биосганции, жизни нет.

«Вот и приехали!.. — подумал Маза. — Щелпизм плюсуем к ненаписанному роману, и являются ведь­мы, Тимофеи Улыбки с улыбками и все прочее...»

– Эй, вы почему не набрасываетесь на земляни­ку жадно и алчно? — издалека спросил Барабанов.

— Уходи, Свинья, с моей делянки!.. — закричал из-под его ног ползающий там Витька. — Встал пря­мо на ягоды!..

— Я не дурак, чтобы на ягоды вставать. Я рядом стою, да будет тебе известно, и кушаю их сбоку, аккуратно.

— Безнравственно жрать ягоды, найденные чело­веком, которого ты в душе ненавидишь.

— Ты, Витька, ктырь, заявляю тебе в очеред­ной раз. Но ведь, помимо этого, ты не имеешь мо­рального права реагировать на мои эскапады, так как, согласно твоему заявлению, ты меня не заме­чаешь.

Свинья и Витька углубились в препирательства. Спор их все ожесточеннее касался вопроса критери­ев нравственности и глупости.

— Что это у тебя, Николай, за царапины на гру­ди? — спросил Внуков, подходя поближе вместе с Ричардом.

Эти царапины Николай заработал утром, когда за ЛЭП ломал для Мазы и зелья семилетний сухо­стой.

— Медведь задел, — разъяснил Николай Мар­ков. — Я стремительно убегал, а он задел тяжелой когтистой лапой.

Ричард недоверчиво фыркнул.

– Как же он тебя по груди задел, если ты убегал? — удивился Внуков.

— Он сзади и поцарапал, — мрачно ответил Маза. — Только на неприличном месте. Это место Ни­колай не мог показать, поэтому точно так же себе грудь расцарапал.

Ричард сразу понял, как ловко его выставили ду­раком, и на глазах его блеснули слезы.

На биостанцию они возвращались той же дорогой. По одну сторону плотины светилась туманная гладь водохрана в сиреневой тени и кричали речные птицы в валунах, по другую к знойному мареву над долиной примешалась сигаретная синева начинаю­щею сгущаться вечера. Облачный дредноут теперь переплыл полнеба и висел на юге. На шоссе Маза увидел возвращающуюся с купанья Таньку-ведьму, с полотенцем вокруг талии и в кепи. Оставив друзей, он нагнал ее и пошагал

рядом.

— Почему молчишь? — спросил он.

– Стихи сочиняю, — ответила Танька.

— Прочитай, — попросил Маза. Танька не стала ломаться:

– По песчаному карьеру бегают собаки И валяются на солнце рыжим брюхом вверх. В небеса ныряют птицы, и в седой папахе Доживает одуванчик свой короткий век. Мимо поля, мимо сада наш автобус дачный Прочь из города, из ада, где давным-давно Лето нежится на крышах, голуби кудахчут И идет в кинотеатрах скучное кино. А за городом, знакомым, точно «буки-веди»,По ночам, как будто вздохи, травы шелестят,Звезды прыгают с подножек поездов-созвездий,Одуванчик шлет куда-то боевой десант.Там, на воле, встретит ветер, зацелует платье,Солнце спустится с престола к светлому крыльцу.Со всего разбега кинусь к озеру в объятьяИ прижмусь к его родному, мокрому лицу.И того, к кому летела и кого любила,Я увижу в сизых буклях облачных седин:Рыжий клоун августейший, Августин мой милый,Конопатый император солнечных долин.

— Вот так! — после паузы сказала Танька и, не прощаясь, свернула в ворота биостанции.

Маза и источник времени

Уже примерно час мы с Танькой идем по лесу на Источник Времени. Лес сосновый, чистый, светлый, наполненный изменчивым лунным дымом, словно опутанный паутиной. Мы шагаем по пояс в папорот­нике по корням и шишкам. В небе несутся рваные, полупрозрачные, клочковатые облака. За ними то разгорается, то меркнет большая-большая луна. Она такая большая, что кажется, будто она приблизилась к Земле, и деревья, подчиняясь ее сияющему тяготе­нию, потянулись к ней.

– Фляжку не посеял? — спрашивает Танька.

Я трогаю пузатую армейскую фляжку в брезентовом чехле, засунутую в карман штормовки, и говорю:

– Нет. А что, Тань, время жидкое, что ли?..

Танька не отвечает.

– Стой! — вдруг восклицает она, резко останавливается и тормозит меня: — Что там впереди видишь?..

Робея, я всматриваюсь в сумрак, но вижу только круглую и чистую, будто подстриженную, поляну, а посреди нее — шарообразный куст. Больше ничего нет, но мне становится тревожно. Я делаю шаг впе­ред, и Танька вцепляется в меня.

— Куда поперся, идиот!.. — шипит она. — Эта по­ляна — дикая, замотает — костей не собрать!.. Кто на нее выйдет — про все забывает, так и чешет без остановки, пока не сгинет в лесах, если на людей не наткнется!..

— А обойти ее?.. — шепотом спрашиваю я, и в горле сухо.

— Обойти... — ворчит Танька. — Она блуждаю­щая, понимаешь?.. Может, она за нами охотиться начнет?.. Как вывернется под ноги — и все, финиш...

Мы до сих пор стоим у сосны.

— Ладно... — Танька машет рукой. — Авось...