Победа. Том 1

Чаковский Александр Борисович

– Хай!
– услышал я чей-то приветственный возглас.
– Это же тот самый русский парень, который...

Голос показался мне знакомым.

Подняв голову, я увидел высокого худого человека средних лет с волосами, подстриженными ежиком, и сразу узнал в нем одного из тех журналистов, которых Стюарт притащил вчера к нашему столику.

– Хэлло, сэр!
– дружелюбно произнес длинный и весело повторил: - Это тот самый русский, который сцепился вчера со Стюартом!

Я сразу оказался в

центре внимания.

– Добрый день, джентльмены, - пробормотал я и встал, чтобы уйти.

Журналист в английской военной форме протянул мне руку и сказал:

– Меня зовут Холмс. А вас?

– Воронов, - ответил я, поневоле протягивая ему руку.

– Вы были на брифинге?
– продолжал Холмс.
– Я что-то вас не заметил.

– Не был.

– Ничего не потеряли. Разве что не услышали, как мы разделывали Росса.

– Кто такой Росс?

– Пресс-секретарь президента. Кормил нас кашей из общих фраз. Черт знает что такое...

– Отсутствие информации не помешало, однако, сочинить всю эту кучу вранья, - резко сказал я, указывая на лежавшие передо мной газеты.

В комнате стало тихо.

– Вы хотите сказать, - нерешительно проговорил Холмс, - что мы...

– Бот именно!
– прервал я его и направился к выходу.

Но дверь раскрылась, и на пороге показался Брайт.

Увидев меня, он широко улыбнулся.

– Хэлло, Майкл-беби, - воскликнул он.
– Не ожидал встретить тебя здесь!

Он тряс мою руку, будто хотел оторвать ее.

– Мальчики, вы видели мои снимки?
– громко спросил Брайт.
– Если бы не Майкл, я не сделал бы пи одного!

Я разбил камеру, а он отдал мне свою! В бар, Майкл! Мы идем с тобой в бар!

– Никуда я не пойду, - угрюмо сказал я и, высвободив наконец руку, вышел из комнаты.

Брайт догнал меня в коридоре.

– В чем дело, Майкл?
– ветревоженпо спросил он.
– Идем в бар. Я куплю тебо пару виски...

По-английски слово "куплю" звучало уместно. Но я им воспользовался.

– Тебя самого уже купили!
– ответил я и ускорил шаг, чтобы отвязаться от Брапта.

– Что ты хочешь этим сказать?
– растерянно пробормотал Брайт, не отставая от меня.

Я остановился.

– Как тебя зовут?
– спросил я.
– Полностью.

– Чарльз Аллен Брайт.

"Фото Чарльза А. Брапта", - повторил я про себя строчку в газете.

– Все ясно. Вопросов больше не имею.
– Я повернулся и еще быстрее пошел к лестнице.

– Ты куда сейчас едешь? В Бабельсберг?
– крикнул мне вдогонку Брайт.

В этом его вопросе мне почудился двойной смысл: он как бы снова упрекал меня, что я живу в Бабельсберге, в то время как иностранных журналистов туда не пускают.

– Я живу в Потсдаме и еду в

Потсдам, - резко сказал я.

Шаги за моей спиной смолкли. Очевидно, Брайт наконец отстал...

Сейчас я был одержим одной мыслью: как можно скорее написать статью, в КОТОРОЙ ответить всем этим новсрам, сульцбергерам и брайтам.

Я решил, что поеду к Вольфам, - там спокойнее, чем в Бабельсберге, - и засяду за работу.

Опустившись на переднее сиденье "эмки", я сказал:

– В Потсдам, старшина. Шопенгауэр, восемь.

Несколько минут мы ехали молча.

– Расстроены чем, товарищ майор?
– неожиданно спросил старшина.

Он внимательно следил за дорогой. У него было сосредоточенное, типично русское лицо немолодого крестьянина.

Я ощутил теплое чувство к этому человеку. Именно с такими людьми прошагал я четыре года по дорогам войны...

– Как вас зовут, старшина?
– спросил я, - Фамилия?
– откликнулся он. Гвоздков.

– Я имя спрашиваю. И отчество.

– Алексеем Петровичем на гражданке звали.

– Всю войну шоферили, Алексей Петрович?

– Зачем всю войну? Два года на танке версты мерил, На "Климе", а потом на "тридцатьчетверке".

– Теперь, значит, с гусениц на колеса?

– Теперь мир, товарищ майор. Чего же танками землю давить? Она и так еле дышит - чуть не до самой сердцевины продавлена...

– Мир, говорите?

– А как я?е?
– Старшина посмотрел на меня с удивлением.
– А зачем же люди собрались? Ну, в Бабеле этом?

Или сомневаетесь?

В голосе его послышалась тревога.

– Нет, старшина, не сомневаюсь, - сказал я, думая о своем.
– Только сволочей, оказывается, еще в мире много.

– Это верно, - согласился Гвоздков.
– Их и на войне смерть миловала. Больше хороших выбирала.

Но слова его доносились до меня как бы издалека. Я думал о своей будущей статье.

Итак, что же я могу противопоставить лжи западных газет? Что, кроме утверждения, что они лгут? Ну хорошо, об освобождении Европы, о целях, с которыми туда вступили наши войска, я могу писать как участник похода.

Западные журналисты не были тогда ни в Польше, ни в Болгарии, ни в Венгрии. А я был. В этом случае у меня явное преимущество. Но когда речь пойдет о Конференции...

В свеем запальчивом желании немедленно дать отповедь клеветникам я забыл, что освещать ход Конференции никто мне не поручал. Я должен был писать о том, что происходит "вокруг"... А что я видел "вокруг"?

"Не съездить ли мне в Карлсхорст, - подумал я, - в это самое Бюро информации. Может быть, там известны подробности о вчерашнем заседании Конференции. Конечно, вряд ли я узнаю больше того, что сообщил мне Карпов. Но все же..."