Победа. Книга 1
Шрифт:
– Мальчики, вы видели мои снимки? – громко спросил Брайт. – Если бы не Майкл, я не сделал бы ни одного!
Я разбил камеру, а он отдал мне свою! В бар, Майкл! Мы идем с тобой в бар!
– Никуда я не пойду, – угрюмо сказал я и, высвободив наконец руку, вышел из комнаты.
Брайт догнал меня в коридоре.
– В чем дело, Майкл? – встревоженно спросил он. – Идем в бар. Я куплю тебе пару виски…
По-английски слово «куплю» звучало уместно. Но я им воспользовался.
– Тебя самого
– Что ты хочешь этим сказать? – растерянно пробормотал Брайт, не отставая от меня.
Я остановился.
– Как тебя зовут? – спросил я. – Полностью.
– Чарльз Аллен Брайт.
«Фото Чарльза А. Брайта», – повторил я про себя строчку в газете.
– Все ясно. Вопросов больше не имею. – Я повернулся и еще быстрее пошел к лестнице.
– Ты куда сейчас едешь? В Бабельсберг? – крикнул мне вдогонку Брайт.
В этом его вопросе мне почудился двойной смысл: он как бы снова упрекал меня, что я живу в Бабельсберге, в то время как иностранных журналистов туда не пускают.
– Я живу в Потсдаме и еду в Потсдам, – резко сказал я.
Шаги за моей спиной смолкли. Очевидно, Брайт наконец отстал…
Сейчас я был одержим одной мыслью: как можно скорее написать статью, в которой ответить всем этим новерам, сульцбергерам и брайтам.
Я решил, что поеду к Вольфам, – там спокойнее, чем в Бабельсберге, – и засяду за работу.
Опустившись на переднее сиденье «эмки», я сказал:
– В Потсдам, старшина. Шопенгауэр, восемь.
Несколько минут мы ехали молча.
– Расстроены чем, товарищ майор? – неожиданно спросил старшина.
Он внимательно следил за дорогой. У него было сосредоточенное, типично русское лицо немолодого крестьянина.
Я ощутил теплое чувство к этому человеку. Именно с такими людьми прошагал я четыре года по дорогам войны…
– Как вас зовут, старшина? – спросил я.
– Фамилия? – откликнулся он. – Гвоздков.
– Я имя спрашиваю. И отчество.
– Алексеем Петровичем на гражданке звали.
– Всю войну шоферили, Алексей Петрович?
– Зачем всю войну? Два года на танке версты мерил. На «Климе», а потом на «тридцатьчетверке».
– Теперь, значит, с гусениц на колеса?
– Теперь мир, товарищ майор. Чего же танками землю давить? Она и так еле дышит – чуть не до самой сердцевины продавлена…
– Мир, говорите?
– А как же? – Старшина посмотрел на меня с удивлением. – А зачем же люди собрались? Ну, в Бабеле этом?
Или сомневаетесь?
В голосе его послышалась тревога.
– Нет, старшина, не сомневаюсь, – сказал я, думая о своем. – Только сволочей, оказывается, еще в мире много.
– Это верно, – согласился Гвоздков. – Их и на войне смерть миловала. Больше хороших
Но слова его доносились до меня как бы издалека. Я думал о своей будущей статье.
Итак, что же я могу противопоставить лжи западных газет? Что, кроме утверждения, что они лгут? Ну хорошо, об освобождении Европы, о целях, с которыми туда вступили наши войска, я могу писать как участник похода.
Западные журналисты не были тогда ни в Польше, ни в Болгарии, ни в Венгрии. А я был. В этом случае у меня явное преимущество. Но когда речь пойдет о Конференции…
В своем запальчивом желании немедленно дать отповедь клеветникам я забыл, что освещать ход Конференции никто мне не поручал. Я должен был писать о том, что происходит «вокруг»… А что я видел «вокруг»?
«Не съездить ли мне в Карлсхорст, – подумал я, – в это самое Бюро информации. Может быть, там известны подробности о вчерашнем заседании Конференции. Конечно, вряд ли я узнаю больше того, что сообщил мне Карпов. Но все же…»
– Разворачивайся обратно, старшина, – сказал я. – Едем в Карлсхорст.
…Когда я вернулся из Карлсхорста в Потсдам, было уже начало четвертого. Позвонил в квартиру Вольфов.
Честно говоря, мне не хотелось встречаться с Германом.
Я чувствовал себя виноватым, что организовал вчера слежку за ним. Разумеется, Вольф о ней ничего не знал – старшина действовал достаточно скрытно. Но в общем-то у меня же не было никаких оснований следить за Вольфом.
Никаких, кроме простого любопытства. Больше того, Вольф был мне симпатичен. Мне нравилась его манера держаться – смесь смирения и достоинства. Пусть не намеренно, все-таки я оскорбил его своей подозрительностью…
На память мне пришли слова Карпова: «Как тебе может быть безразлично, что сейчас в душе у немцев происходит?..» Тогда я пропустил эти слова мимо ушей. А теперь вспомнил их.
Я знал, что жена и сын Карпова погибли в сорок втором. Жили в маленьком городке западнее Минска и не успели эвакуироваться. Ненависть к немцам безраздельно владела Карповым всю войну.
Сегодня он говорил о них как о заблудших детях, которым надо помочь не только восстановить собственный дом, но и очистить свои души.
Вспомнив слова Карпова, я на мгновение задумался над ними.
Но только на мгновение.
Велев старшине приехать за мной через три часа, я позвонил еще раз, но за дверью было тихо. Открыв дверь ключом, – почему я не сделал это сразу? – вошел в прихожую. На столике лежала записка: «Хэрр майор! В том случае, если вы придете, когда нас не будет, позволю себе напомнить, что комната в вашем распоряжении. На кухне в стеклянной банке кофе (настоящий!). Вы можете сварить его, если пожелаете. Готовая к услугам семья Вольф».