По Европе
Шрифт:
Он гулял уже почти без шляпы. И когда выходил на Promenade des Anglais, ему приходилось глядеть в оба и во все стороны, чтобы не пропустить без поклона кого-нибудь из знакомых виконтов.
— Это утомительно, я думаю? — интересовался я. — Эта светская жизнь, я думаю, должна ужасно тяготить?
Мой друг пожимал плечами:
— Привычка! 432 графа, 327 маркизов, 28 виконтов и штук 800 баронов! Каждую неделю приходилось покупать новую шляпу. Все поля захватываешь пальцами
— Однако,
Мой друг снисходительно улыбался.
— Что делать! Светская жизнь требует жертв! Мне даже пришлось участвовать в дуэли! Что делать, свет имеет свои законы!
К счастью, дуэль не кончилась смертью для моего друга.
Дрался, собственно, не он, а один его знакомый граф со знакомым маркизом. Но мой друг счёл долгом завезти свою визитную карточку к тому и другому, поздравляя с успешным и безболезненным окончанием дуэли. И граф и маркиз, в ответ, прислали ему свои карточки.
Тем дуэль и кончилась.
— Всё было соблюдено как следует! Я их поздравил, они мне ответили! — преспокойно рассказывал мой друг.
Вот что значит сделаться светским человеком! Начинаешь совершенно спокойно говорить о таких вещах, как дуэль!
А роман, между тем, шёл как нельзя лучше, т. е. мой друг и принцесса каждый день встречались, кланялись и расходились в разные стороны.
Как вдруг случилось происшествие, перебудоражившее всю Европу.
В один ужасный день был открыт орлеанистский заговор! То есть, собственно, орлеанистский заговор был открыт всего двумя газетами в Париже, но они требовали ужасных мер. Изгнания всех принцев, всех графов, всех маркизов:
— И их друзей! — многозначительно рассказывал мой друг. — Речь шла о голове!
— А вы?
— Я остался!
Я горячо пожал ему руку.
Мой друг принял только кое-какие меры, самые незначительные. Среди ночи, когда вся гостиница спала, он встал, на цыпочках подошёл к камину, сжёг на спичке визитные карточки графа и маркиза и пепел съел.
Только и всего.
Но в общем он остался.
Графы могли быть им довольны! Он раскланивался с ними, несмотря на бешеную ругань двух газет, которые выходили в Париже.
Принцесса сумела оценить самоотверженное благородство моего друга.
Он говорил мне это со слезами на глазах:
— Говорят, они бездушны! Не всё! Верьте мне, — не всё!
Она решила «вознаградить его за всё» и однажды, встретившись с ним, уронила платок.
— Заметьте, в это время на улице не было ни души! — многозначительно добавлял всякий раз Загогуленко.
Он нашёл манёвр!
Он бросился, конечно, поднимать платок…
Но тут случилась одна из величайших катастроф, какие только случаются в мире.
Мой друг и принцесса стукнулись
Это было страшное мгновенье.
— Принцесса вскрикнула, её крик до сих пор звучит в моих ушах! У меня искры посыпались из глаз.
Когда мой друг пришёл в себя, — принцессы уже не было.
Тщетно он явился на следующий день, — принцессы не было.
На следующий день — тоже.
— Я думаю! Вероятно, на лбу выскочила шишка! — заметил я как-то с сочувствием.
Но не удостоился даже получить ответ на моё доброжелательное замечание.
— Через два дня я прочёл в газете известие, которое вырезал и храню до сих пор.
Принцесса Астурийская была помолвлена за герцога Ангулемского.
В тот же день мой друг выехал из Ниццы, и я его вполне понимаю: что ему оставалось делать?
— Какие, однако, эти принцессы злые! И как они мстительны! — заметил я моему другу, но он остановил меня!
— Не говорите так! Я сам думал так. О, что это было за ужасное время! Какие месяцы я переживал! Я проклинал свою несчастную любовь, я проклинал себя, проклинал даже её. Бедняжка!
На следующий год, однако, мой друг снова поехал в Ниццу.
Что делать! Сердце не камень!
— Я хотел ещё раз посетить эти места.
— Но если бы вы встретили её? — спрашивал я, дрожа при одной мысли.
— Я думал и об этом. Конечно, при встрече я бы ничего не сказал! Этикет остаётся этикетом. Конечно, я бы поклонился!
— Ну, ещё бы! Не поклониться это было бы чересчур жестоко по отношению к принцессе.
— Но я сумел бы поклониться! Она поняла бы всё и без слов.
И мой друг много раз, — несколько месяцев, — репетировал этот поклон.
Хорошо, что поклона не состоялось! Он убил бы принцессу.
Мой друг встретил её. Она шла под руку с мужем.
— И вы знаете! — говорил он мне. — Во взгляде её было столько страдания. Конечно, она и виду не подавала.
Она старалась улыбаться, она заставляла себя болтать, но я-то понимал, что это за улыбка! И я… я не сделал своего поклона!
Мне всегда хотелось на этом месте рассказа пожать руку великодушного человека.
— Напротив! Я поклонился с лицом, полным грусти!
— И вы не видели её, не говорили с ней? Я думаю, одно ваше слово утешения…
— Это было — увы! — невозможно! Ревнивец не оставлял её ни на минуту.
Дело чуть было не дошло до дуэли.
О, это было страшное происшествие!
Принцесса, — теперь уж «герцогиня».
Нет, надо слышать моего друга, как он произносит это.
— «Герцогиня!»
Герцогиня ехала в Болье, и герцог на платформе отошёл от жены на несколько шагов.