По Европе

Дорошевич Влас Михайлович

Он гулял уже почти без шляпы. И когда выходил на Promenade des Anglais, ему приходилось глядеть в оба и во все стороны, чтобы не пропустить без поклона кого-нибудь из знакомых виконтов.

— Это утомительно, я думаю? — интересовался я. — Эта светская жизнь, я думаю, должна ужасно тяготить?

Мой друг пожимал плечами:

— Привычка! 432 графа, 327 маркизов, 28 виконтов и штук 800 баронов! Каждую неделю приходилось покупать новую шляпу. Все поля захватываешь пальцами

— Однако,

это чёрт возьми, расход!

Мой друг снисходительно улыбался.

— Что делать! Светская жизнь требует жертв! Мне даже пришлось участвовать в дуэли! Что делать, свет имеет свои законы!

К счастью, дуэль не кончилась смертью для моего друга.

Дрался, собственно, не он, а один его знакомый граф со знакомым маркизом. Но мой друг счёл долгом завезти свою визитную карточку к тому и другому, поздравляя с успешным и безболезненным окончанием дуэли. И граф и маркиз, в ответ, прислали ему свои карточки.

Тем дуэль и кончилась.

— Всё было соблюдено как следует! Я их поздравил, они мне ответили! — преспокойно рассказывал мой друг.

Вот что значит сделаться светским человеком! Начинаешь совершенно спокойно говорить о таких вещах, как дуэль!

А роман, между тем, шёл как нельзя лучше, т. е. мой друг и принцесса каждый день встречались, кланялись и расходились в разные стороны.

Как вдруг случилось происшествие, перебудоражившее всю Европу.

В один ужасный день был открыт орлеанистский заговор! То есть, собственно, орлеанистский заговор был открыт всего двумя газетами в Париже, но они требовали ужасных мер. Изгнания всех принцев, всех графов, всех маркизов:

— И их друзей! — многозначительно рассказывал мой друг. — Речь шла о голове!

— А вы?

— Я остался!

Я горячо пожал ему руку.

Мой друг принял только кое-какие меры, самые незначительные. Среди ночи, когда вся гостиница спала, он встал, на цыпочках подошёл к камину, сжёг на спичке визитные карточки графа и маркиза и пепел съел.

Только и всего.

Но в общем он остался.

Графы могли быть им довольны! Он раскланивался с ними, несмотря на бешеную ругань двух газет, которые выходили в Париже.

Принцесса сумела оценить самоотверженное благородство моего друга.

Он говорил мне это со слезами на глазах:

— Говорят, они бездушны! Не всё! Верьте мне, — не всё!

Она решила «вознаградить его за всё» и однажды, встретившись с ним, уронила платок.

— Заметьте, в это время на улице не было ни души! — многозначительно добавлял всякий раз Загогуленко.

Он нашёл манёвр!

Он бросился, конечно, поднимать платок…

Но тут случилась одна из величайших катастроф, какие только случаются в мире.

Мой друг и принцесса стукнулись

лбами. Принцесса тоже нагнулась за платком!

Это было страшное мгновенье.

— Принцесса вскрикнула, её крик до сих пор звучит в моих ушах! У меня искры посыпались из глаз.

Когда мой друг пришёл в себя, — принцессы уже не было.

Тщетно он явился на следующий день, — принцессы не было.

На следующий день — тоже.

— Я думаю! Вероятно, на лбу выскочила шишка! — заметил я как-то с сочувствием.

Но не удостоился даже получить ответ на моё доброжелательное замечание.

— Через два дня я прочёл в газете известие, которое вырезал и храню до сих пор.

Принцесса Астурийская была помолвлена за герцога Ангулемского.

В тот же день мой друг выехал из Ниццы, и я его вполне понимаю: что ему оставалось делать?

— Какие, однако, эти принцессы злые! И как они мстительны! — заметил я моему другу, но он остановил меня!

— Не говорите так! Я сам думал так. О, что это было за ужасное время! Какие месяцы я переживал! Я проклинал свою несчастную любовь, я проклинал себя, проклинал даже её. Бедняжка!

На следующий год, однако, мой друг снова поехал в Ниццу.

Что делать! Сердце не камень!

— Я хотел ещё раз посетить эти места.

— Но если бы вы встретили её? — спрашивал я, дрожа при одной мысли.

— Я думал и об этом. Конечно, при встрече я бы ничего не сказал! Этикет остаётся этикетом. Конечно, я бы поклонился!

— Ну, ещё бы! Не поклониться это было бы чересчур жестоко по отношению к принцессе.

— Но я сумел бы поклониться! Она поняла бы всё и без слов.

И мой друг много раз, — несколько месяцев, — репетировал этот поклон.

Хорошо, что поклона не состоялось! Он убил бы принцессу.

Мой друг встретил её. Она шла под руку с мужем.

— И вы знаете! — говорил он мне. — Во взгляде её было столько страдания. Конечно, она и виду не подавала.

Она старалась улыбаться, она заставляла себя болтать, но я-то понимал, что это за улыбка! И я… я не сделал своего поклона!

Мне всегда хотелось на этом месте рассказа пожать руку великодушного человека.

— Напротив! Я поклонился с лицом, полным грусти!

— И вы не видели её, не говорили с ней? Я думаю, одно ваше слово утешения…

— Это было — увы! — невозможно! Ревнивец не оставлял её ни на минуту.

Дело чуть было не дошло до дуэли.

О, это было страшное происшествие!

Принцесса, — теперь уж «герцогиня».

Нет, надо слышать моего друга, как он произносит это.

— «Герцогиня!»

Герцогиня ехала в Болье, и герцог на платформе отошёл от жены на несколько шагов.