Плыви, кораблик!
Шрифт:
— Да он по вкусу будет не хуже кабана, — сказал Валера.
— А ты откуда знаешь? — недоверчиво сказал Борис Авдеев.
— Знаю, — сказал Валера.
Кореньков слушал, как они спорили, но сам в спор не вступал, хотя и был на стороне Валеры. Просто он не умел так складно говорить, как Валера. Валера, он человек такой — всё на свете знает. Даже Ирина Александровна иной раз, когда Валера задаст какой-нибудь вопрос, задумается и скажет: «Интересный вопрос. Только сейчас не время, а вот после уроков поговорим с тобой». А Борьке Авдееву всегда лишь
Они медленно брели по улице. Было много прохожих. Ни автомашины, ни троллейбусы, ни автобусы ещё не летали, а мчались по дороге, и у перекрёстка пришлось долго стоять и дожидаться, пока на светофоре загорится зелёный человечек. На другой стороне Валера махнул рукой: «Привет!» — и исчез в метро. Боря Авдеев тоже вскоре свернул к своему дому. Кореньков пошёл дальше по переулку, и тут путь ему преградила большая лужа. Кореньков посмотрел на лужу, и вдруг перед ним опять будто откуда-то из глубины выплыл трёхмачтовый белопарусный фрегат.
Стандартная двухкомнатная квартира блистала той угрожающей чистотой, которая бывает у очень рьяных хозяек. Только маленький письменный стол представлял собой полный диссонанс с остальной обстановкой. Он раздражающе и нагло утверждался в своём праве на жизнь иную невообразимым хаосом, словно бросал вызов этой вылизанной квартире. На нём вперемешку валялись учебники и тетради, деревяшки, железки, молоток, пила, ножик и прочие нехитрые инструменты. На освобождённом краешке стола стоял свежевыструганный корпус кораблика, и Кореньков сосредоточенно возился с ним. Кому-нибудь этот кораблик, наверное, показался бы неуклюжим, но Коренькову он нравился. По правде говоря, ему нравился каждый корабль, который он мастерил, и нравился до тех пор, пока он его делал. Никто не будет делать то, что ему не нравится, если, конечно, его не заставят. А Коренькова строить корабли никто не заставлял. Напротив, как только он принимался за работу, на его пути вставали препятствия, и зачастую весьма серьёзные. Случалось даже, что он — человек весьма мужественный — плакал от несправедливых обид и бессилия, отстаивая своё право на эту самую работу. Сегодня работа спорилась, и Кореньков трудился самозабвенно и только изредка распрямлял усталую спину.
И опять-таки в эти минуты отдыха ничто дурное не беспокоило его. Напротив, иной раз перед ним выплывал фрегат «Паллада», вызывая почему-то неосознанное чувство радости. Нет, Кореньков и не думал сравнивать свой кораблик с бело-парусным фрегатом, как не сравнивает свои картины начинающий художник с полотнами знаменитых мастеров. И как начинающий художник ощущает потребность восхищённо взирать на потрясшее его душу чужое мастерство, так и Кореньков испытывал желание ещё разок взглянуть на белопарусный фрегат.
В передней стукнула дверь, и Кореньков сразу почувствовал себя виноватым. Он часто чувствовал себя виноватым. Стоило кому-нибудь из учителей сказать «Кореньков», как у Коренькова словно натягивалась внутри тугая холодная резина. Её хотелось ослабить, разорвать. Кореньков независимо вскидывал голову: «А чего я сделал?»
Вот и теперь, как только вошла мама, Кореньков почувствовал, как натянулась в нём эта резина. Перед мамой он тоже всегда чувствовал себя виноватым.
Во-первых, стол. Раньше мама сердилась и кричала, случалось, разнервничавшись, даже ломала и выбрасывала с таким трудом добытые материалы, уже готовые части кораблей. «Не понимаю, неужели так трудно убрать свой стол?» — горестно спрашивала она после ссоры, когда оба искали примирения. Кореньков и сам не понимал — трудно ему или нет. «Всё твоя лень и неаккуратность», — так же горестно вздыхала мама. Кореньков тоже горестно вздыхал, не спорил. Сам готов был согласиться — лень и неаккуратность. Но вообще-то
Итак, во-первых, был стол. Было ещё и во-вторых, и в-третьих, и в-четвёртых, и... Вот и сейчас, как только хлопнула входная дверь, Кореньков, словно его стукнули по голове, отчаянно пытался вспомнить: велела ли мама сегодня утром купить хлеба или это она велела вчера. Вчера он не купил. И не потому, что это было так уж трудно — добежать до булочной. Мало ли он носился по двору, пока гоняли клюшками шайбу. И кирпичи, сваленные для ремонта котельной в углу двора, они с ребятами перетащили за дом, когда строили крепость. Кореньков даже все руки ободрал и зашиб ногу. А вот хлеба не купил. Просто из головы вылетело за всеми делами.
Мама крикнула из передней:
— Возьми молоко!
Кореньков выбежал в переднюю, взял у матери сетку, в которой, валясь друг на дружку, болтались бутылки с молоком. Снимая сапоги, мать говорила отрывисто и торопливо:
— Не пролей! В пакетах не было, пришлось тащить такую тяжесть! Что по русскому получил?
— Ещё не проверяли, — довольный этим отодвигающим предстоящую грозу обстоятельством, со всей честностью отвечал Кореньков.
— Уроки сделал?
— Сделал, — откликнулся Кореньков, и поспешная готовность его тона была несколько нарочитой. И, пользуясь тем, что лицо матери смягчилось, попросил: — Мам, дай пятьдесят копеек, пенопласт в «Юный техник» привезли.
— Вот когда русский исправишь, тогда и получишь, — отвечала мать.
— Тогда пенопласт разберут, — резонно заявил Кореньков. Но его разумный и вполне убедительный довод остался без ответа. И Кореньков, понимая бесполезность претензий, спорить не стал, сказал с дипломатической будничностью. — Я к Борьке Авдееву, задачку проверить надо.
— Не опаздывай к ужину, — велела мать.
Кореньков схватил свою сумку, вытряхнул из неё книжки, взял в руки кораблик и сунул его вместо них.
Горели вечерние огни. Светились окна в домах. Шагали прохожие, и шёл по улице Кореньков, таща на плече бокастую сумку.
Вечерами квартира 89 в доме 23 по Гвардейскому переулку оживала. И в этот вечер на кухне как всегда горели все четыре конфорки газовой плиты, лилась из крана вода, возились каждая у своего столика две соседки — громкоголосая, пышная Валентина и совсем молоденькая, похожая на девочку, темноволосая и темноглазая Нина.
— Вот, трески купила. Пожарить или отварить? — раздумчиво говорила Нина, разрезая на куски белые тушки рыбы.
— Треску хорошо заливную, — поучала Валентина.
— Да не умею я, — оправдывалась Нина.
— А чего тут уметь? Было бы хотенье. Все вы такие — нынешние. Всё бы вам поскорей да полегче. — Валентина и сама была совсем не старая и даже не пожилая, всего лет на десять постарше Нины, но о молодых всегда отзывалась с пренебрежением многоопытного человека.
— А мы вчера с Сашей в кино были, — не обращая внимания на воркотню Валентины, мечтательно говорила Нина, — хороший фильм. Она его любила, а он уехал и не писал, а потом...