Плутни Егора
Шрифт:
Я подтолкнул Кванта; но он стоял неподвижно. Тогда я один вошел в помещение, откашлялся и громко спросил:
– Эй, кто вы такие?
На мой вопрос последовал ответ:
– Мы гномы! Мы гномы!
Однако "гномы" - это из сказок братьев Гримм, и я не поддался на провокацию, я задал следующий вопрос:
– Что вы здесь делаете?
На что последовал такой ответ:
– Работаем! Работаем!
– "Работаете"?
– повторил я суровым тоном.
– А кто вам разрешил?
– "Мамаша"!
– закричали они.
– "Мамаша"!
Тут мы
– А где сейчас "Егор"?
– Знаем, да не скажем! Знаем, да не скажем! "Егор" не велел!
– А что он делает сейчас?
– спросил Квант.
Тут в помещении поднялся такой хохот, что меня оторопь взяла. Гномики катались со смеху, утирая беретиками слезы. Все же, несмотря на смех, они ответили:
– "Егор" с Девчонкой разговаривает!
– Раз не хотите говорить, мы сами его поищем.
– Поищите!
– отвечали они.
– Ищите свищите!..
И мы с Квантом проследовали, до конца помещения, где было видно продолжение подземного хода.
На этот раз путь по подземному ходу был долог и привел нас прямиком к берегу Пруда, где открывался выход. Берегов мы не угнали. Прежде это были пологие песчаные берега без всяких предметов, за исключением тех, которые оставляли отдыхающие, с чем боролись горкомхоз и местная газета. На этот раз мы увидели белеющие под луной восточные города с минаретами в одном, с индийскими храмами в другом, а также с дворцами, через которые нелегко перешагнуть. В небольшой бухточке белели паруса игрушечных кораблей.
– Смотри, Квант!
– сказал я указывая на середину Пруда.
Оттуда к нам плыли крохотные острые лодчонки. На носу передней лодки выплясывал махонький, но страшный старикашка.
– Они заметили, - тихо ответил Квант.
Я мог только развести руками - и вдруг на мою раскрытую ладонь опустилось странное существо с крыльями, прозрачными, будто у стрекозы, только значительно более крупных размеров. Я сшиб его щелчком и тогда только сообразил, что и это тоже был человек. Целый рой их, прозрачных, крылатых, вился и сверкал над нами в лунном свете.
– Пойдем!
– внезапно сказал Квант и схватил меня за руку.
И мы понеслись прямо к лаборатории. Квант и не подумал воспользоваться ключом. Он сбросил башмаки и беззвучно влез в раскрытое окно. Я последовал за ним. Я понимал уже, в чем дело: здание лаборатории было видно с берега, и все окна в нем были ярко освещены в этот поздний час, тогда как прежде света в них не было.
Итак, мы поднялись по лестнице на этаж, занимаемый "Мамашей" универсальным кибернетическим устройством, разработанным в нашей лаборатории, - и увидели там следующую картину: лаборант Жорка, любитель запойного чтения, спал на кушетке, невзирая на яркий свет. Перед "Мамашей" на пюпитре лежала книжка "Тысяча и одна ночь", которую, конечно, извлекли из кармана Жоркиного халата, и "Мамаша" своим гулким голосом читала эту книжку. А на полу на корточках сидели некая Девчонка и уникальное автономное самопрограммирующееся кибернетическое устройство по наименованию "Егор",
Наше внезапное появление всех испугало. Девчонка и "Егор" вскочили на ноги, но дверь была закрыта, а прыгать из окна не стоило, так как это все же второй этаж, что чувствительно даже для кибера, каковым является "Егор". "Мамаша" прекратила чтение. Квант громко и сердито приказал:
– "Мамаша"... немедленно отключитесь!
И "Мамаша" стала отключать блок за блоком, но все же перед отключением последнего произнесла:
– Не обижайте его.
Затем она полностью прекратила работу.
– Девочка, иди домой, - сказал Квант, приоткрыв дверь.
– "Егор", сюда!
Он отпер дверцу специального бронированного сейфа, где и было помещено с тех пор устройство по наименованию "Егор" и где оно временно хранится по сию пору.
Когда меня направили работать в лабораторию Кванта, я не думал, что попаду в слесарную мастерскую. Она занимала почти весь полуподвал под Мамашей. Покрытые копотью окна и лампочки давали, по-моему, только инфракрасный свет, и можно было заблудиться в горах латуни и железа. Уши ныли от визга пил, дым паяльников выедал глаза.
Подчиненные мне два слесаря в перерыв поднимались наружу, и сквозь синеву дыма я видел в открытую дверь, как они, сидя на траве, едят хлеб и пьют молоко. И я тоже разворачивал свой бутерброд и шел к Мамаше.
Она меня уже узнавала. И здоровалась по-органному гулко. "Добрый день, мальчик!
– говорила она.
– Бутерброд с сыром? Сытно, питательно, вкусно. Поздравляю".
– "Спасибо, Мамаша", - говорил я. И мы продолжали болтать, как два старых приятеля.
Но однажды, придя в понедельник, я увидел, что весь наш металлолом исчез, окна, стены и полы промыты, и чистые лампочки сверкают зря: без них видно, что здесь оставался только большой стол, на котором лежали готовые детали модели N_2. И Квант, указав кивком на стол, объяснил по-всегдашнему подробно и вразумительно:
– Сборка...
Мы стояли у стола, разглядывая то, что получалось. Не слишком-то это было красиво. Грубо обработанный металл корпуса отливал синевой в местах пайки и сварки, заусенцы, кое-как сточенные напильником, шершавились, нога N_1, как мне показалось, была миллиметров на пятнадцать короче ноги N_2. Зато хороши были руки фабричной работы. Они напоминали гибкий душевой шланг. Это были скорее щупальца, чем руки, но кончались пятипалыми каучуковыми кистями. Верхнюю коробку мы еще не закрыли.
– Кажется, все?
– сказал Квант.
– Надевай маску, - сказал я.
Чуть помедлив. Квант накрыл верхнюю коробку квадратным каучуковым пластом. В коробке щелкнуло, зашипело: сработала запальная батарейка, внутренний механизм пришел в движение. В центре каучукового квадрата возник бугор, он вытягивался вверх, принимая отчетливую коническую форму, потом рядом с ним всплыли два черных пузырька. И вдруг лаборант вскрикнул, выдернул руку из кармана, будто его цапнули там за палец.
– Остановите!
– вопил он невразумительно.
– Бросьте... То есть надо переделывать!