Пловец (сборник)
Шрифт:
Первой появилась Поддубная. Она шла по аллее санаторского парка, несла маленький фанерный чемоданчик. Она шла и плакала.
Ноэ остановил Поддубную.
Сквозь слезы и всхлипывания он узнал о том, что Метревели усадил ее в свою машину и они поехали к Илиопуло на дачу. Она не знала, что они едут к Илиопуло. Метревели предложил ей прокатиться вдоль моря. У Илиопуло был накрыт стол. Был заколот один из павлинов, которых разводил Илиопуло. После ужина Илиопуло исчез. Зиновий Шалвович стал просить, потом требовать, чтобы она легла
Они сели все в машину и поехали далеко в горы к родственникам Илиопуло. Те тоже закололи павлина, странно, но все Илиопуло разводили павлинов. Их вновь оставили одних. Но она не сочла за счастье ложиться к нему в постель…
Сегодня утром ее позвали в санаторную дирекцию и уволили.
Ноэ выхватил у Поддубной фанерный чемоданчик.
Вместе с Поддубной и ее чемоданчиком он ворвался в кабинет главного врача санатория. Рядом с человеком в белом халате сидел милейший, ласково улыбающийся Зиновий Шалвович.
– Я скажу несколько слов. Но каждое из них запомните вы оба. Девочку эту не троньте. Это раз. Ты же свое отчество поменяй. Не позорь фамилию Метревели и имя отца своего. Он был достойным человеком… Ты же… – Ноэ остановился, подбирая точное определение.
Зиновий Шалвович Метревели, мгновенно оценив ситуацию, встал, пошел к выходу, у дверей обернулся и, обращаясь к главному врачу, сказал:
– Девочку эту оставьте, товарищ прав!
Зиновий Шалвович вышел.
Вернувшимся с водных процедур Красоткину и Абаеву Ноэ ничего не сказал.
Ночью в дальней аллее санаторского парка можно было наблюдать за странным зрелищем. С тихим стоном падал и поднимался, падал и поднимался фосфорический костюм. Темнота не позволяла разглядеть, что происходило с ним, что за сила валила его на землю. Глаз, освоившись с темнотой, мог бы разглядеть человека в черном, который бесшумными мощными ударами разил фосфорическую мишень, потом поднимал ее и вновь разил.
– Этого не надо было делать, товарищ Лобжанидзе!.. – произнес фосфорический костюм после последнего удара.
Красоткин первым уехал из Мацесты. Ноэ один провожал его на вокзале, так как Исидор Абаев слег с острым приступом радикулита.
– Ноэ, я приеду к тебе в Рачу со своими пчелами. Цветы Грузии пойдут им на пользу…
Днем раньше уехал Зиновий Шалвович.
Его провожал весь персонал санатория. Он, как и в день приезда, был вял, отсутствующим взглядом долго смотрел на девочку, которая поднесла ему прощальный букет цветов. Увидев Ноэ, он оживился, сделал к нему шаг, улыбнулся:
– До свидания!
Сел в машину. Она долго не заводилась. Метревели смотрел сквозь стекло на Ноэ своими серыми немигающими глазами. К машине протиснулся парикмахер Илиопуло.
Утренним поездом уехал Абаев с Поддубной к своим осетинским родителям.
Вечерним поездом уехал Ноэ.
Ноэ возвращался в деревню, испытывая тревогу. Уезжая от пароходных гудков, от грязевых ванн, от лунных дорожек в море, он не чувствовал радости приближения к рачинским пейзажам. Месяц он отгонял от себя мысли об учительнице английского, жаждал излечиться от этого наваждения. Раскаленная сковорода, на которой он вертелся последнее время, стала остывать в период курортной жизни. Но, шагая по родным местам, он вновь почувствовал жар адовой сковородки.
Он рисовал встречу с учительницей английского. Он тихо шептал: «Опомнись, все кончено!» Но дрожь в теле, сухость во рту, блуждающий взор, с каким он поднимался по тропе к дому, – все это говорило о том, что выздоровления не наступило.
«Папуна Лобжанидзе женился на учительнице английского». Эту фразу произнесла Тасо после расспросов о Мацесте, после разглядывания туфель, привезенных отцом, после прикладывания к уху большой раковины, в которой слышался глухой шум морских волн.
Ноэ в этот момент стоял под грушевым деревом, рука его была поднята к спелой желтой груше, он уже вроде и сорвал ее, но фраза «Папуна Лобжанидзе женился на учительнице английского» заставила опустить руку, Ноэ посмотрел на траву, куда упала груша, и увидел мацестинскую ванну, откуда он, голый, только что вышел. Он долго смотрел, как опустошается ванна.
– Вот и все, – сказала и улыбнулась сестра. – Иди, чего ты стоишь голый.
Ноэ поднял голову и…
Как говорил потом врач-психиатр в Тбилиси, к которому возили Ноэ на исследование, у него наступило резкое нарушение в работе памяти. В какой-то момент «цепочка памяти» разорвалась, и он потерял свое прошлое.
Шесть лет Ноэ не узнавал никого. Он не узнавал даже себя. Улыбаясь, он говорил: «Я понимаю, что я жив, но не знаю, кто я такой».
По рачинской деревне ходил старый человек, бывший председатель колхоза, он не только не узнавал людей, но и не помнил названия предметов, животных, растений, он не знал, что дерево – это дерево, что камень – это камень, что корова – это корова.
При этом он был не сумасшедший, он был в здравом уме, конечно, если только можно назвать здоровым ум, из которого исчезла память, вытекла вся до капли, как лечебная вода из мацестинской ванны – последний образ, промелькнувший в голове Ноэ при известии о замужестве учительницы английского языка.