Пловец (сборник)
Шрифт:
Поддубная, которую они встретили в коридоре, присоединилась к спасательной команде, ловко обработала больную ногу, уложив человека на кровать в его большой палате люкс.
– Чудесница моя! – ласково произнес человек, потрепав Поддубную по щеке.
Задержал руку на ее сильном породистом подбородке, поглаживая его, он перестал стонать, увлекся лаской, забыв о присутствии мужчин. Один из них сверкал недобрыми осетинскими глазами. Ревность Абаева осталась незамеченной.
– Друзья, как насчет хванчкары?
Человек приподнялся над подушкой. Поддубная
– Не оставляйте меня одного… Сегодня у меня день рождения…
После этих слов уйти было неудобно.
Душистые груши, рыба горячего копчения красными тонкими ломтиками на блюдце, сыр рокфор составили скромный, но праздничный натюрморт на столе палаты люкс.
– Вы грузин! – радостно воскликнул человек, узнав имя Ноэ. – Рачинец. Как это здорово… Мы с вами люди одного племени. Я – Зиновий Шалвович Метревели.
– Метревели?! – удивился Ноэ. – Из Амбролаури? – спросил он по-грузински.
– Увы, я не говорю по-грузински. Рос не в Грузии…
После первого тоста, первых общих фраз Ноэ спросил Зиновия Шалвовича о его отце. Ноэ хотел перекинуть мост знакомства со своим соплеменником. Не то что он ему стал симпатичен, неприятное ощущение от помпезного приезда Зиновия Шалвовича, выброшенная кисточка, пижонский фосфорический наряд – эти мелкие, но яркие детали рисовали его образ крайне несимпатичным. Ноэ хотел знать, кто из Метревели породил этого человека в пенсне. Ноэ знал многих Метревели. Первым его учителем в жизни был священник Сандро Метревели, с которым они строили ковчег. Со многими Метревели он создавал первую коммуну, многие ушли на фронт и не вернулись. Чей сын этот Зиновий Шалвович, так высоко поднявшийся по жизненной лестнице, ставший обладателем палаты люкс и персональной черной «эмки»?
– Вы не могли его знать, – уклонился от ответа Зиновий Шалвович, но после пары стаканов красного вина неожиданно произнес: – Он был гробовщик. В Кутаиси…
– А-а-а! Тот, который пел…
Ноэ слышал о хозяине кутаисской гробовой мастерской Шалве Метревели.
– Он самый. Напившись, ложился в гроб. Друзья несли его через весь Кутаис хоронить. А он пел, лежа в гробу… – Зиновий Шалвович замолчал. Потом засмеялся: – И умер странно. Пьяный выпал из гроба, разбился… – Зиновий Шалвович перестал смеяться.
Слушатели не знали, как реагировать на его рассказ.
Метревели смотрел на них сквозь пенсне неподвижными серыми глазами.
– Весь город провожал его в последний путь. Лежал непривычно тихо… В это время мама рожала меня… – Зиновий Шалвович поднял стакан: – Давайте выпьем за его память…
Метревели хотел было чокнуться с Ноэ, но тот отстранил свой стакан:
– Нельзя чокаться.
– Да, верно, я и забыл…
Стоя, выпили за память Шалвы-гробовщика.
– Хванчкара – это ведь рачинское вино? – спросил Зиновий Шалвович.
– Конечно.
– Его очень любит Иосиф Виссарионович.
Ноэ, Красоткин, Абаев переглянулись.
– Недавно
Зиновий Шалвович сделал долгую паузу. Вспоминал ли он имя кинозвезды или молчал по своей привычке неожиданно выключаться, но Поддубной стало не по себе от его немигающих зрачков.
– Марлен Дитрих! – Вновь долгий взгляд из-под пенсне на красивое лицо массажистки. – Марлен Дитрих! – Метревели как бы очнулся. – Она сказала, что в жизни не пила такого чудесного вина. Взяла бутылку, прижала к груди и танцевала с ней одна…
Ноэ вспомнились обшарпанный гостиничный номер в пригороде Лос-Анджелеса и смуглотелая актриса, с которой он лежал взаперти семь дней и семь ночей…
На другой день Зиновий Шалвович вроде бы и не узнал своих ночных сотрапезников. Он сел в свою «эмку». Машина долго не заводилась. Зиновий Шалвович смотрел в окно странным, застывшим взглядом. С ним поздоровались, он не ответил.
Поздно вечером, превратившись в гигантского светлячка, пробежал мимо друзей, не обратив на них внимания.
Но дня через три во время традиционного санаторского развлечения «бег в мешках» Зиновий Шалвович появился в веселой толпе зрителей, поздоровался с Ноэ, Красоткиным и стал следить за бегом, в котором лидировал Абаев. Проскакавшего сотню шагов в мешке победителя ожидал приз – флакон одеколона «Полярная ночь».
Зиновий Шалвович изъявил желание участвовать в состязании. Ему дали мешок, он влез в него и составил серьезную конкуренцию Абаеву. Он было обогнал водолаза, но у финиша Абаев оказался первым.
Бледный, тяжело дышащий, Метревели, выбираясь из мешка, сказал:
– Я не люблю проигрывать!
В следующий вечер Метревели вновь был на финише вторым.
Еще через вечер одеколон вновь достался Абаеву.
Робкий курортный роман Абаева и Поддубной распускал свои нежные лепестки. Водолаз дарил одеколоны массажистке.
Грек Илиопуло пел на балконе.
Парикмахер брил Зиновия Шалвовича и пел греческие песни.
– Чудесный человек! Работает в комиссии по организации высокого юбилея. Ведь скоро все мы семидесятилетие будем справлять Иосифу Виссарионовичу. Вся страна готовит подарки. Спрашивает меня: «Что бы ты лично подарил?» Что я, парикмахер, могу подарить? Бритву же не подаришь?.. – Илиопуло оглядел свое скудное парикмахерское царство.
Ноэ сидел с намыленными щеками.
Красоткин ждал своей очереди.
– Я бы подарил мед! – сказал Красоткин.
Вечером он подошел к Зиновию Шалвовичу и тихо спросил его:
– Как вы думаете, если я к семидесятилетию пошлю мед с моей пасеки, он получит его?
Зиновий Шалвович ответил так же тихо:
– Обязательно получит. Такие подарки ему очень, очень дороги.
Два дня не было видно Поддубной.
Два дня не было видно парикмахера Илиопуло.
Два дня не было видно Зиновия Шалвовича.