Плот у топи
Шрифт:
Как итог – американские горки в условиях предельной выживаемости. Свой досуг парень проводил с теми, кто величаво называл себя анархистами. А однажды он и вовсе загремел в местную психушку: скорее, от нездорового интереса, нежели по реальным причинам. На фоне всего этого незаметно прошли инфантильные попытки свести счеты с жизнью, приводы в милицейский участок и истерики измученной жизнью матери.
Женя допил чай, лег на диван и сфокусировал свой взгляд на потолке. С похорон матери прошла всего неделя. Вспомнил
В тот момент Женя ощутил себя героем совершенно страшного и дикого фильма. Ему казалось, что-то последнее человеческое, что в нем осталось, засыпается мерзлым песком. Призрачная вера в светлое, хорошее осталась там – в деревянной коробке с трупом.
И только при осознании этого в душе парня что-то начинало шевелиться, что-то живое и настоящее. На глаза наворачивались слезы. Наверное, покойная мать отдала бы все, чтобы увидеть, как он плачет.
В голове Жени калейдоскопом завертелись мутно-тошнотворные картинки.
Отвращение и нервная дрожь. Меняются только декорации.
Заблеванные лестницы, пьяный отец с ножом и рано постаревшая мама, которая трясется от страха и еле слышно шепчет: «Сынок все будет хорошо, все будет хорошо, обещаю…»
Отделение милиции. Ухмыляющийся наглый майор с невозмутимым капитаном составляют протокол о краже спиртного в магазине: «Ну что, Жуковский, пи...дец тебе. Уже, б…ядь, задолбал ты нас окончательно! Да тебя, бухого в сопли, заебались сюда уже таскать, понимаешь? Ничего, чертенок, сядешь, это я тебе обещаю!»
Резкий удар в солнечное сплетение. Искры, вспышки, воздух… Где воздух?
«Товарищ капитан! Товарищ капитан! Товарищ капитан». Жирный гонококк в гестаповской форме.
Это не боль – это потребность дышать. Женя задыхается, на губах кровь. Сладкая и металлическая. Самый честный ее привкус.
«Уроды, вы же… просто винтики, винтики... Жизнь контролировать не способны? Я уверен… Вы сами смекаете, а? Подсознательно? Поэтому такие, б…я, долбо…бы озлобленные».
Майор с ревом вскакивает – и Женя уже на полу, сыплются беспорядочные удары.
«Сука... Сука! Сука!» – «Сдохни, мразь» – «Мы с вами разные, товарищ капитан?» «Товарищ майор не уверен в верности ответа».
Он с трудом открывает глаза. Лицо горит. Прикасаться нельзя, но хочется. Стало гладкое, как новый футбольный мячик.
Желтый кафель, мигающая лампа, которую не меняли, по-видимому, еще со времени горбачевского благоденствия, резкий запах мочи, кала и немытых человеческих тел.
Заморенная медсестра присаживается на край кушетки: «Здравствуй, как самочувствие?»
«Желтый дом…» Женя вспомнил. Та еще богадельня.
«Ладно, давай сюда свои руки. Перебинтую». Тонкая болезненная кожа, вскрытые
«Жизнь тра-а-авит».
Все спокойно. А потом кровавый туман в голове пронзает мысль, отдается болью и звоном в ушах. Мысль… еще одна, еще и еще. Охватывает паника, невыносимый животный ужас, осознание замкнутости и безысходности.
«Дышать, дышать, дышать, дышать…»
Руки трясутся.
Границы, халаты… Границы пределы.
Женя вскакивает, истерично кричит, пытается вырваться, быстрее, как можно быстрее убежать из палаты тюремного типа.
Тупые лица санитаров, ампулы со страшным содержимым, удары.
Забытье и тьма.
Женя очнулся.
Болезненно толстый сосед по палате пьет его шампунь, приговаривая: «Эх, сынок…Эх, сынок… Эх, сынок».
Снова заглянула медсестра, осмотрела палату и рявкнула на толстяка, стеснительно размазывающего остатки шампуня по подбородку. Жене она сказала, что лежать ему не больше двух недель.
– Чудить не будешь – выйдешь как надо.
Разухабистая улица, тусклый свет фонарей, мокрый, развороченный асфальт. Тусовка передовых бунтарей и усердных борцов перед концертом группы «Ничего хорошего».
– Ой, пиво – наша сила!
– Гы-гы-гы, хой, пацаны!
«Пафос, умноженный на шмотье и отсутствие мозгов», – думал Женя.
Пот, пиво, слэм и пьяное братание.
Непосредственные атрибуты качественного зрелища: ирокезы, бомбера, вареные джинсы, Dr. Martens.
И лысые затылки, и «паутины на руках», а от обилия брэндовых тряпок в глазах начинало рябить: «фрэдпэри», «ливайс», «бэншэрман».
«И это… вот это – борьба с эксплуатацией?»
Где-то раздался пронзительный визг, на праздник бунта вломились неонацисты. Убивают по принципу «кто под руку попал».
И снова лицо как багровое месиво. Главное, чтобы кости… Чтобы кости… Чтобы кости целые были.
Боль в ребра.
В магазине Женя купил вина в полиэтиленовом пакете. Дешево и как надо. Местные этот напиток нежно называют бырлом.
Когда парень брел домой, дорогу ему перегородил бомжеватого вида пожилой человек. Привычной мантрой пропел просьбу «подсобить какой копейкой».
Евгений вполне откровенно сказал, что денег у него нет, но своим пойлом он поделиться готов. Бомж согласился. Вдвоем они пошли дальше.
Женя и его спутник присели на скамейке. За ними виднелась табличка «Проспект Рокоссовского».
«Ваше здоровье, товарищ генерал-освободитель».
«За мир во всем мире, товарищ генерал».
«Суки будут лежать в земле, товарищ генерал».
«За мирный атом, твою мать».
Доходяга смущенно оглядел свое тряпье, попытался вытереть грязные пятна на подоле рукавом старого затасканного пальто и иронично улыбнулся.