Плот у топи
Шрифт:
– Зачем так жить, сынок?
Женя молчал, внимательно глядя на испитое лицо мужчины. Тот сделал беспомощный жест рукой и начал исповедь.
– Что я делал? Я учился.. Как все. Это так называется, епт. Работал.. Я много х…ячил, я только это и делал. Служил. Родине служил, …бать ее в рот. И что я?.. Разве я человек теперь? Это все зачем, зачем, я не понимаю? И вся эта жизнь... Как надо, в железной клетке. А что я теперь, сынок? Я жив теперь, все делать могу, б…ядь? Кому я теперь… Нах…я это надо?
Он замолчал, отхлебнул и прикрыл дрожащими пальцами
– Сынок, за что мне это, а?
Женя почувствовал острую боль в висках.
– Откуда мне знать, ведь вся проблема в системе. Из-за нее ты... такой. Государство имело тебя во все щели. А сейчас... Ему на тебя пох…й! Этой бездушной машине плевать на тебя, на всех насрать, понимаешь? Системе – ей только нужно, чтобы такие, как мы, ты, и я, и любой гражданин, раб, скидывали бабло в карман царьков от властных институтов. Твоя жизнь им не нужна, папаша, твои проблемы им не нужны. А ты… бомж, яркое тому доказательство.
Собеседник нервно засмеялся, щуря гноящиеся глаза.
– Да ты большевичок, парень. Что вы там… Но эта, революция твоя, нах…й никому не нужна! Вот! И не получится! Выкинь эту краснуху из головы! На меня посмотри. Смотри. И вокруг посмотри... Гестаповцев сколько, этих... И поделили... Без тебя, парень, все поделили. И без таких, как ты!
– Ты изначально обречен и всегда был таким. Вечный обыватель с сознанием раба, послушная деталь… Страх, подчинение, с самого детства. Это воспитание, дрессировка, условия, страх и стыд… как воздух. И теперь ты никому не нужен, б…ядь! Ты отработанный материал, ты отброс в общественном толчке! Глядя на тебя, люди с брезгливостью и плохо скрываемым страхом отворачивают свои сытые …бла! Все боятся, и все знают, что когда-то будут такими, как ты, что никто не застрахован. Никто никому не нужен. Всем по…
Женя замолчал, его глаза истерично бегали, рот злобно перекошен, на губах пена и слюна, щеки нервно дергаются.
– Никто никому не нужен. Я и сам никому не нужен. Только полные кретины не понимают, что другой человек ценит тебя только тогда, когда может что-то получить. Как только ты невыгоден как источник для потребления, тебя посылают. И не вспомнят.
Женя растерянно посмотрел на бомжа, тот сосредоточенно таращился перед собой, в пустоту, по его грязным, заросшим щетиной щекам лились слезы. Он невнятно бормотал какую-то пьяненькую белиберду.
Из-за угла вырулил милицейский уазик. Высыпались люди в форме. Нагло ухмыляясь, один из них спросил:
– Ну что, граждане трудящиеся, нарушаем?
Милиционер лениво пнул ногой коробку с остатками вина.
–Так это ж бомжи, че с них взять? – гнусаво протянул его коллега.
– Я не бомж, – чувствуя, что теряет контроль над собой, ответил Женя. – И в конце концов вы за наш счет живете и существуете, за наши налоги. И кто вам позволил меня... нас оскорблять? И вы не представились.
– Вот видишь, умник? – ухмыльнулся милиционер. Он рывком подскочил к Жене, с размаху пнул в живот.
«Большевичок», задыхаясь, упал на колени. В ход пошла дубинка.
Следующий
Удовольствие. Отработка. Системный порядок. Никаких нарушителей.
Бомж, сидевший до этого, съежившись, на краю скамейки, вскочил и сипло заорал:
– Не надо, мужики! Не надо, не надо, мы же не делали, ничего не делали… Мужики, мы же того, братья все, белорусы… Мужики!
«Щууууух» – звук грядущей боли.
Дубинкой по лицу. Бич нелепо вскрикнул, и, неуклюже размазывая кровь, рухнул рядом с Женей, в вавилонскую снежную жижу.
Удары сыпались один за другим, сержантик усердствовал с каким-то примитивным садистским кайфом.
Внезапно с бомжом случилось что-то ужасное: его тело скорчилось в судорогах, конечности конвульсивно задергались, из искривленного рта пошла пена. Мужчина неестественно выгибался, трясущимися руками загребая мокрую грязь.
Оцепенев от неожиданности, милиционеры ошарашенно глазели на дело рук своих в телесном олицетворении мира.
Один из них жалостливо взвизгнул:
– Да ну их!
Защитники правопорядка шустро упаковались в уазик. Автомобиль резко тронулся и скрылся за поворотом.
«В этом мире было скучно, ни к чему жалеть о нем».
Протягивая Жене дрожащие заскорузлые пальцы, сосед по палате просит сигарету.
– Нет у меня.
– Гы-гы-гы, паффли патрахаемся, – прошепелявил обрюзгший мужик, тараща затравленные телячьи глаза.
– Иди к черту, я сейчас санитаров позову!
Псих послушно отстал, сполз на кушетку и отвернулся к стене, сосредоточенно рассматривая полинявший узор на облезлых обоях.
Женя зашел в курилку психиатрической больницы. Трещины на стенах, на полу – следы засохших нечистот, спермы и крови. Измотанный юноша отыскал более-менее целый окурок. Закурил, отчужденно глядя в зарешеченное окно.
А там, за окном, мир без новостей. Урбанистическая порнография. Пустое поле, покосившаяся и потускневшая от времени церковь, строящиеся коттеджи новой белорусской олигархии. Изредка на разбитой дороге появлялись человеческие фигурки. Устало бредущая биомасса по звонку покидает рабочие места. Позади остался день, полный бездушного труда и рабовладельческих сношений.
В курилку заглянула медсестра.
– Жуковский, посетитель у тебя.
Женя лениво поплелся в «комнату для свиданий». Снова мерзкий грязно-желтый цвет режет глаза. В углу за одним из столиков сидит неопрятного вида молодой человек с некоторыми претензиями на интеллигентность.
– Саша, ты…
– Здорово, Жека. Совсем херово выглядишь. Я тебе тут книжат принес. Посиди, разгони скуку русским экзистенциализмом. В твоем… в твоем положении, думаю, интересно будет.
– Спасибо, Саша, – равнодушно глядя на книги, пробормотал Женя. – Как там у вас?.. Что у вас там вообще?