Площадь Тяньаньмэнь
Шрифт:
– Ну, может, он сидел на горшке, как раз собрался покакать, и тут звонок, он встал и, ну… не успел… закончить, – задумчиво предположил Чжен.
– Фу-у-у! – ответили мы хором, скандаля, что Чжен – отличавшийся изысканностью речи – придумал такой тошнотворный сценарий. Надо отдать ему должное: он сразу вскинул руки,
– Ну, чего? – беспомощно осведомился он.
К сожалению, в ответ посыпались самые разные предположения. А может, когда мы позвонили, старый пень целовал взасос свою восьмидесятилетнюю беззубую жену, или соскабливал волдыри со своих вонючих ног, или мучил в подвале таких же детишек, как и мы, – потому что они не успели сбежать. Каждый сценарий – а были они один фантастичнее другого – порождал волну смеха; старикан с его колышущимся животом и безумной яростью превратился в чудовище из сказки, которое мы общими усилиями смогли одолеть. Мы так и нежились в лучах нашего общего триумфа.
– Нужно… нужно еще раз ему позвонить! Сходим туда в этом месяце, и в следующем, и еще через месяц! – предложил Цзянь, которого так и распирало от энтузиазма.
Мы выразили свое единодушное согласие – и едва расслышали слова А-Лам. Она произнесла их тихо, но они до нас долетели.
– А меня через месяц здесь уже не будет.
Тут же и восторг, и возбуждение схлынули. Мы почувствовали взаимную неловкость, никто не знал, что сказать. А-Лам покраснела от досады.
И тут вдруг слово взяла я:
– Нужно придумать что-то еще. Поинтереснее. До отъезда А-Лам!
Она взглянула на меня с удивлением. Я поймала и удержала ее взгляд. Остальные тоже смотрели на меня, и если в обычном случае мне было бы очень неприятно, на сей раз меня поддерживало чувство собственной правоты.
– А ведь Бжезинский приедет еще до отъезда А-Лам, верно?
– Да, и
– Ты что, не понимаешь? – запальчиво ответила я. – Неужели твои родители про это не говорят? Считается, что все должны сидеть по домам. В тот вечер, когда машины будут проезжать мимо, выходить никому не разрешается. Правительство запретило. А мы тогда… тогда…
Все смотрели только на меня. Я чувствовала их общее возбуждение. Слова мои сжались, усохли до настойчивого шепота.
– А мы выйдем. В последний раз. В последний раз перед отъездом А-Лам. Увидим кортеж…
Я умолкла.
Но никто не отвел от меня взгляда. Вид у них был встревоженный, однако я чувствовала, что их разбирает предвкушение. В таком возрасте это ощущается отчетливее: на миг мы стали одним человеком.
– Да, давайте попробуем! – воскликнул Цзянь.
Даже Цзинь поглядел на меня так, будто его это впечатлило. Вряд ли Фань до конца понял, о чем речь. В итоге все мы обернулись к Чжену. В таких вещах последнее слово всегда оставалось за ним.
Он призадумался, потом улыбнулся.
– Да, – сказал он, – давайте попробуем!
Несколько секунд мы молчали, словно заключили безмолвный пакт, пересекли черту, мы – каждый из нас – были потрясены тем, на что себя обрекли. В мрачных летних сумерках что-то внезапно переменилось. Да, это была скорее игра, но именно она заставила нас объединиться в этом серьезном связующем молчании, причем в той точке, в которой жизни наши должны были разойтись в разные стороны. И таким торжественным оказался этот момент, что не было ни смешков, ни шуток… ни слов. Вместо этого мы двинулись к дому. В молчании. Группа наша становилась все меньше, и мы кивали друг другу всякий раз, как кто-то сворачивал в ночь.
Конец ознакомительного фрагмента.