Плохой мальчик
Шрифт:
Нобелевская премия – благородная премия. Если бы фамилия основателя премии была Хансен – ничего бы не вышло.
Хансеновская премия – даже смешно.
СТРАТЕГИЧЕСКИЙ ВЫБОР
Случайно услышал разговор – очень дачный.
Один старик говорит другому:
– А я со второго этажа вниз перебрался. Навсегда. То есть иногда забираюсь, конечно. Но спать не ложусь. Теперь внизу живу.
– Что так? Ноги болят?
– Не только. Боюсь, помру наверху. Как они меня вниз стаскивать
Второй старик смеется:
– Это уж не твои проблемы!
АНГЕЛОЧЕК
– Какой он ласковый был, – сказала Таня Сафонова, глядя в потолок.
На потолке по косому квадрату света плясали темные полосы: голые ветки обмахивали яркий фонарь; Сафоновы жили на третьем этаже; было четыре часа ночи; из колонии написали, что заключенный Сафонов Кирилл скончался в тюремной больнице номер такой-то.
– И красивый такой, беленький, – сказал Алик Сафонов, лежа рядом с женой.
Таня заплакала.
Потом перевернулась на живот.
– Он сначала такой был, – зло сказала она, – пока семь лет не исполнилось. А потом в родном доме воровал. Тупой к тому же. Двоечник.
– Да, – вздохнул Алик. – Сколько мы подарочков носили учителям, страшное дело.
– Жалко? – спросила Таня.
– Стыдно, – сказал Алик. – У таких родителей такой сын.
– Кирилла тебе жалко? – уточнила она.
– А тебе?
– Не знаю, – сказала она. – Давай ребеночка из приюта возьмем.
– Давай, – сказал Алик.
– Вечно ты со всем соглашаешься! – Она заплакала снова.
Ребеночка, однако, взяли. Мальчик был уже большой – три годика с половиной. Но очень приятный. Смугло-бархатная кожица, как у Алика. Кудряшки светлые, почти белые – как у Тани. И глазки голубые. Ласковый… Стоит, голову задрал и улыбается приемным родителям. Говорит хорошо. Аккуратный. Сам кушает, не проливает. На горшок ходит. Ангел, а не мальчишка.
Сафоновы радовались; мальчика назвали тоже Кириллом; казалось, судьба наконец пожалела их. Но прошел год, потом два. Потом еще, еще.
Мальчик не рос. Ни в высоту, ни умом. Оставался ласковым малышом беззаботного детского возраста.
– Обратно не отдам! – сказала Таня.
– Его и не возьмет никто, – сказал Алик. – Ему уже восемь лет по документам.
Они перестали звать гостей. Продали квартиру и переехали на дачу, за высокий забор.
Однажды мальчик заболел. Первый раз за все время. Температура и кашель. Они боялись вызвать врача. Советовались в аптеке, брали разные таблетки. Не помогало. Мальчик стал задыхаться.
– Лучше так, – сказала Таня. – Мы умрем, что с ним будет?
– Дура! – крикнул Алик и вызвал «скорую».
Приехал фельдшер, седой рябой мужик.
– Довели ребенка, – сказал он. – Под суд бы вас. Отек легких. Боюсь,
Таня упала на колени.
– Встаньте, бабушка, – сказал фельдшер. – Слезами не поможешь. Сафонов Кирилл. Когда я на зоне служил, помирал у нас один Сафонов Кирилл, злой был вор, а смешной. Все говорил, что это не он золотые вещи из дома воровал.
– Не важно все это, – сказал Алик.
– Расскажите! – крикнула Таня.
– Не пойму я вас. Ну, закутали ребеночка?
Но в детской кроватке никого не было.
САМЫЕ РАЗНЫЕ КОРАБЛИКИ
Когда-то я пытался учиться драматургии в семинаре Львовского и Кузнецова.
Львовский говорил:
– В пьесах бывают запрещенные приемы. Умирающий ребенок… Одинокий старик. Ослепший художник. И прочие вещи, которые всегда вызывают сочувствие и выжимают слезу. Их использовать нельзя, не надо, нехорошо. Это как удар ниже пояса.
Хотя бывает, что вся пьеса состоит из таких ударов ниже пояса. «Предупреждение малым корабликам» Теннесси Уильямса, например. Там все несчастные: и кочующая косметичка, и ее безработный любовник, и спившийся врач, и юная дурочка, которая ходит умываться в общественный сортир. Рассказчик, старый одинокий бармен, – тоже. Даже непонятно, кому больше сочувствовать.
В мое время в парикмахерских висели объявления:
«Герои Советского Союза, Герои Социалистического Труда, полные кавалеры ордена Славы обслуживаются вне очереди».
Что будет, если два Героя и один полный кавалер ордена Славы вдруг окажутся в одной парикмахерской?
Ответ простой – их будут стричь в порядке живой очереди.
Но я отвлекся.
Я о предыдущем рассказе «Ангелочек». Кто читал, говорят: тема беспроигрышная. В смысле – очень слезовыжимательная. В общем, удар ниже пояса.
Возможно.
Но если присмотреться – эти удары сыплются отовсюду.
Чем больше возможностей, тем больше тупиков. Чем больше удачных карьер, тем больше падений с переломами. Чем ослепительней богатство, тем невылазнее бедность. Чем сильнее медицина, тем она дороже: ах, как обидно помирать, потому что денег не хватило.
Человек едет в метро с сыном олигофреном. Парень жует бублик, глядя вокруг бессмысленно-веселыми глазами; лицо отца покрыто горем, как серым пыльным загаром.
В желтой газете написано: робкая девочка взяла кредит на дорогой мобильник (чтобы стать вровень с подружками), ее уволили, и она покончила с собой.
Это, конечно, ужасные случаи, злая судьба, стечение обстоятельств.
Ну, хорошо.
Просто семья, обыкновенная семья, считающая копейки на прожитьё. Их родители считали копейки, их дети будут считать копейки. На большее нет сил, времени, возможностей души и тела: трудно заработал – экономно истратил; всё. Вот рамка их бытия, вот их заботы, вот их радости и страхи. Вот вам человек, который венец творения, который как-то там особенно гордо звучит.