Плохой мальчик
Шрифт:
Конечно же аберрации есть, господа члены ученого совета!
Ведь, любя Ваню (Маню), партнер любит его (ее) образ, созданный в ее (его) воображении! Отдаленность этого образа от реальности может быть различной, порою весьма и весьма значительной!
Возможен даже парадокс: воображаемый(ая) Саня (Таня) может быть ближе к реальному(ой) Ване (Мане), чем образ этого(ой) Вани (Мани), сложившийся в сознании и в бессознательном партнера.
Так что пусть себе воображает.
Лишь бы не путал(а) имена.
Или
ПРИЯТЕЛИ
Саша устраивался на диване с ногами, а Дима усаживался в кресло.
– Ну, докладывай, – говорил Саша, отхлебнув кофе и закуривая.
– В эту неделю ничего особенного, – говорил Дима.
– Не запирайтесь, граф!
– Погоди. Ага. Вот. Значит, так. – Он тоже закуривал. – Значит, выхожу из конторы, а тут навстречу опять она. Я ее уж давно заприметил.
– Опиши! – требовал Саша.
Описывать Дима умел. Саша даже облизывался.
Потом Дима рассказывал, как предложил подвезти ее до дома, как она позвала его к себе выпить чашечку кофе, потом вышла из комнаты, он ждал-ждал и вдруг услышал шум душа. Дверь в ванную была приоткрыта…
– Тут я взял и отдернул занавеску. Ну, это что-то!
– Опиши! – кричал Саша.
За дверью обрывался гул пылесоса. Входила Света в футболке и легинсах. Лучше любых Диминых описаний. Она в свободное время любила делать уборку.
– Звал?
– Нет, нет, – отмахивался Саша.
То есть у Саши была молодая красивая жена, да и сам он был молод и хорош: крепкий синеглазый мужчина, чуть-чуть за тридцать.
Света нарочно включала пылесос, как будто ничего не слышит и не знает. Потому что Дима все делал по ее просьбе. Потому что Саша был полная деревяшка в этом смысле.
– Хоть бы он изменил мне, что ли, – говорила она Диме, пока он помогал ей выносить мусор во двор. – А может, ревность в нем пробудить?
– А как?
– Ты опиши меня, – сказала Света. – Пусть он заподозрит. И посмотрит на меня другими глазами.
– А как я тебя опишу, если я тебя только снаружи видел?
– Я тебе расскажу. Вечером Сашка уедет к матери на дачу, я тогда позвоню, и ты все спокойно запомнишь.
– Может, ко мне зайдешь? – пугаясь, спросил Дима.
Он описывал свою новую подругу так, что Сашу дрожь била от подробностей. Включая татуировку на талии сзади. Но Саша ничего не заподозрил.
И не взглянул на Свету другими глазами, на что тайно надеялся Дима.
Через две недели Саша, устроившись на диване с кофе и пепельницей, снова сказал:
– Докладывайте, граф!
– Докладываю, – Дима покосился на дверь.
Вошла Света. Она была в плаще и с сумкой.
– Докладываем, – сказала она.
– Вы чего, ребята? – спросил Саша.
– Ты что, сам не понимаешь? – хором сказали Дима и Света.
– А… – сказал он. –
– Тогда пока, – сказал Дима. – Прощай, мой друг. Я был бы рад с тобой дальше дружить и общаться, но Светлана резко против.
– Я буду скучать, – сказал ему Саша. – А ты?
– И я, – сказал Дима. – Честно.
– Ну и живи здесь! – закричала Света и хлопнула дверью. – Дурак такой же!
– Давай догоняй, – сказал Саша. – А то неудобно.
– Погоди, – сказал Дима. – Я хочу дорассказать. Напоследок.
Света в коридоре включила пылесос.
СТАРЫЙ ТРОЛЛЕЙБУС
Мне было 12 лет. Я учился рисовать.
Художественная школа была на Кропоткинской.
Я ездил туда на троллейбусе номер 11. Смешно, потому что на одиннадцатом номере означало пешком.
Одиннадцатый троллейбус останавливался у сада Эрмитаж, ехал вниз по Петровке, поворачивал направо у Большого театра – и далее до Кропоткинских ворот, где дышал облаками пара бассейн «Москва». Там чуть правее, и следующая остановка после Дома ученых – моя.
Занятия начинались в четыре.
Ехать было примерно полчаса.
Я довольно часто опаздывал.
Бывало, еду и смотрю на часы – на столбах, разумеется. Своих у меня еще не было.
Троллейбус тащится по Волхонке. Время – без десяти четыре.
Еду и думаю: «Конечно, я понимаю, что я на самом деле опоздал. Потому что ехать еще минут пятнадцать. Но чисто формально я пока еще не опоздал…»
Нет, я не мечтал, что троллейбус вдруг помчится, как скорый поезд.
Но, с другой стороны, у меня еще десять минут в запасе.
Вот уже без пяти. Даже без трех. А пока только Музей имени Пушкина.
Все равно чисто формально пока еще все в порядке.
В художественной школе был один мальчик, который все время лез в драку. Не всерьез, не с кулаками, а так – толкался. Локтями, плечами или боком, как хоккеист. Подойдет и толкнет боком, довольно сильно.
– Ты что? – говорю. – Чего надо?
А он ржет:
– Хоккей, силовой прием, все по правилам! – И убегает.
Я умел драться. Не пихался, как обычно ребята делают, а сразу бил в зубы. Но во дворе. А в школе было неудобно – все-таки товарищ.
Вот еду я в троллейбусе и жалобно думаю: «‹Опять этот дурак толкаться будет., ну что за невезение, честное слово…»
И он меня уже в коридоре встречает и норовит пихнуть посильней.
Мне надоело, и я решил: еще раз пристанет – я ему врежу.
Еду в троллейбусе и думаю: «Вот попробуй только подойди, я тебе два передних сразу вышибу и по носу добавлю». И кулаки разминаю. Приезжаю, захожу в раздевалку. Он мне кивает и мимо проходит. По стенке. Стараясь не задеть.