Пленники ночи

Чейз Лоретта

Она вышла из дома, чтобы глотнуть свежего воздуха и пошла по Грейт-Ормонд-стрит. Лейла решила прогуляться до приюта подкидышей, позади которого было расположено кладбище, находившееся в ведении прихода церкви Святого Георгия. Она не знала никого из похороненных здесь. Поэтому и пришла сюда. Эти жители Лондона ничем не могли ее побеспокоить, даже воспоминаниями. Лейла часто приходила сюда в последние месяцы.

Она бродила между могилами уже не меньше часа, когда ее нашел Дэвид. Дэвид Ивз, маркиз Эйвори, был наследником герцога Лэнгфорда. Ему было двадцать

четыре года, он был красив, богат, умен, и — что Лейлу беспокоило больше всего — он был одним из самых преданных друзей Фрэнсиса.

— Надеюсь, вы не возражаете, — сказал Дэвид, после того как они обменялись приветствиями. — Когда Фрэнсис сказал, что вы пошли прогуляться, я догадался, куда вы пойдете. Мне необходимо было вас повидать. — Дэвид смущенно отвел глаза. — Я хотел извиниться. Я знаю, что я обещал поехать к Филиппу Вудли.

Лейла понимала, что было глупо верить этому пустому обещанию маркиза и надеяться, что Дэвид начнет новый год по-новому, в компании приличных людей… может даже познакомится с подходящей молодой леди или по крайней мере с менее распущенными молодыми людьми.

— Я не была удивлена тем, что вы не появились. Празднество было — по вашим меркам — скучным.

— Я… я был болен. Я провел вечер дома.

Она решила, что не будет тратить свои чувства на праздного молодого повесу, склонного к саморазрушению, но все же ее сердце смягчилось и она сказала более дружелюбно:

— Мне жаль, что вы были больны. С другой стороны, сбылось мое желание: хотя бы одну ночь вы провели не с Фрэнсисом.

— Значит, вы бы хотели, чтобы я чаще болел, так я вас понимаю? — невесело пошутил Дэвид.

Лейла покачала головой:

— Вы вызываете во мне странные чувства, Дэвид. Вы пробуждаете во мне материнские инстинкты, а я всегда гордилась тем, что их у меня нет.

— Тогда назовите эти инстинкты «братскими». Они предпочтительнее. Меньше ранят мужскую гордость.

— Это зависит от точки зрения. Я, например, никогда не видела, чтобы Фиона щадила мужскую гордость своих братьев. Они все идут у нее на поводу, даже самый старший — Норбури, а вот мать не может с ними справиться. Я, видимо, принадлежу к материнскому типу.

— Думаю, Вудли не могут служить примером. Они скорее исключение. Всем известно, что настоящим главой семьи является леди Кэррол.

— А вы слишком мужчина, чтобы одобрить такое положение вещей, не так ли?

— Вовсе нет. — Эйвори усмехнулся. — Чего я не одобряю, так это то, что вы говорите о семье Вудли, вместо того чтобы пофлиртовать со мной. Мы с вами на кладбище. Что может быть более романтично?

Дэвид Ивз был одним из тех мужчин, с которыми Лейла могла бы кокетничать, потому что он не был опасен. Она ни разу не заметила даже намека на похоть в этих красивых серых глазах.

— Вам давно следовало знать, что художники самые неромантичные люди на свете. Не надо путать творцов с их творениями.

— Понятно. Я должен превратиться в краски на вашей палитре, а еще лучше — в чистый холст. Тогда вы сможете сделать из меня все, что вам вздумается.

«Меня

огорчает то, что такая прекрасная женщина, как вы, глядя на мужчину, думает только о мольберте».

Лейла вспомнила низкий, вкрадчивый голос, крепкое объятие, осознание мужской силы… жар… и напряглась.

— Миссис Боумонт, — донесся до нее обеспокоенный голос Дэвида, — вам нехорошо?

Лейла очнулась.

— Нет, нет. Все в порядке. Я просто немного замерзла. Я не заметила, что уже поздно. Мне надо возвращаться домой.

Суррей, Англия, середина января 1829 года

Исмал лишь на мгновение остановился на пороге бального зала в доме лорда Норбури. Больше времени не требовалось. Ему лишь надо было убедиться, что она здесь.

Лейла Боумонт стояла у дверей, ведущих на террасу, и разговаривала с кем-то из гостей. На ней было платье терракотового цвета с темно-синей отделкой. Золотистые волосы были убраны в не слишком аккуратную высокую прическу, готовую вот-вот рассыпаться.

«Интересно, — подумал Исмал, — у нее те же духи или она смешала новую композицию?»

Исмал не знал, что бы он предпочел — новое или старое. Он вообще еще не знал, как ему себя с ней вести, и это его раздражало.

Хорошо, что здесь хотя бы нет ее отвратительного мужа. Он, наверное, забавляется с какой-нибудь размалеванной потной проституткой или сидит в опиумном бреду в каком-нибудь лондонском притоне. Согласно последним сведениям со времени его бегства в Лондон вкусы Фрэнсиса Боумонта не изменились, а тело и интеллект разрушались со страшной скоростью.

Именно этого Исмал и ожидал. Отрезанный от своей грязной маленькой империи, Боумонт опускался все ниже и ниже. У него уже не хватало ни ума, ни воли, чтобы создать что-либо подобное «Двадцать восемь». Тем более с нуля — а уж об этом Исмал позаботился.

Исмал тихо, но методично разрушил парижскую организацию, которую Боумонт покинул в такой спешке. Многие правительства уже не были озабочены проблемами, связанными с этим домом, и вздохнули с облегчением; Боумонту же больше ничего не оставалось, как заживо сгнить.

Фрэнсис Боумонт погубил столько жизней, столько причинил горя и страданий людям, что Исмал посчитал справедливым, если этот негодяй примет медленную и страшную смерть. Пусть он умрет такой же мучительной смертью, какой умерли из-за него многие другие — от пороков и болезней, от наркотиков, беспощадно разрушающих тело и мозг.

Другое дело — его жена, Исмал не ожидал, что мадам Боумонт покинет Париж вместе с мужем. Ведь их брак был пустой формальностью. Боумонт сам признавался, что не спит с ней уже пять лет. Он объяснял это тем, что супруга приходит в бешенство, когда он к ней прикасается. Она даже грозилась убить его. И хоть Фрэнсис обращал все это в шутку, заявляя, что, если мужчина не может спать с одной женщиной, все, что ему остается, — это найти другую. Исмал догадывается, что мадам Боумонт доставляла Не мало проблем своему мужу.