Пленник волчьей стаи

Пшонкин Юрий Александрович

Только Атувье не обращал внимания на спасенного медвежонка и его мать. Некогда ему было: уже подкрады­валась осень, а за ней на белых крыльях прилетит зима. И хотя вешала юкольника алели от распластанных тушек кеты и горбуши и сохнувших ястыков икры, он все равно рыбачил. Много надо еды — зима длинная. Конечно, для троих, может, уже и хватит юколы и квашеной рыбы, но кто знает, что может случиться. Не одни они даже в этом медвежьем углу. Во-он сколько зверья живет рядом. К тому же он втайне надеялся, что Черная спина отыщет себе подругу и приведет ее к яранге. Ой-е, хорошо бы! Тогда уже следующей зимой удастся заиметь маленькую собачью упряжку. Почему собачью? Волчью.

Все равно он приучит и волчат к нарте. Э-э, нет, лучше заиметь хотя бы двух ездовых оленей. Хорошо бы, да не видел он пока здесь оленей. Может, потому они здесь не живут, что медведей много. Во-он сколько троп по берегам. Шибко много медведей. Ой-е, зачем думать об оленях, надо к зиме готовиться и к самому главному делу — рождению сына. Много-много надо успеть сделать до снега: достро­ить балаган, где будут храниться юкола и вяленое мясо, заготовить дров, нарубить ровных палок для нарт. На по­стройку одного балагана уйдет не один день — надо ямы вырыть, столбы срубить. Много дел, не до медвежонка, возле которого на корточках сидит Тынаку.

А матуха, словно убедившись окончательно, что те­перь ее сын будет жить и ему будет хорошо, встала и не спеша, ни разу не оглянувшись, пошла к реке. Все время, пока сын находился в яме, она сама ничего не ела и теперь, успокоившись, почувствовала сильный голод.

Отходил, таял еще один летний день, и на землю чау­чу тихо-тихо опускался вечер. День угасал медленно, нехотя уступая сумраку свои владения. В долину Апуки сползал туман, цепляясь за кудрявые, налитые сочной зеленью тополя, лиственницы, путаясь в буйных травах, в кочках тундры.

Вдоволь нахлопотавшись за день, затихли птицы; в тихие заводи заходила уставшая рыба; подыскивали глу­хие, укромные уголки в лесу, в кустарниках зайцы, уст­раиваясь на ночлег. И только прожорливые, неутомимые лисы, соболя, горностаи и росомахи все еще шныряли по кустам, берегам рек, стараясь на вечерней дремной зорь­ке добыть то, что ушло днем. Не дремали и могучие ор­ланы и вся их когтистая братия, облетая реку и ее притоки. Для этих добытчиков вечер — тоже охотное время.

Притомился к вечеру и Атувье. Да и Тынаку, которая день ото дня становилась тяжелее, медлительнее, тоже устала: пока Атувье рыбачил, а потом рыл ямки под стол­бы, она соскребала со шкуры медведя-людоеда жир, кор­мила медвежонка, копала съедобные корешки, готовила ужин.

Костер тихо потрескивал, притягивал к себе. Атувье и Тынаку, поев вареной медвежатины, пили чай. Рядом с ними лежал медвежонок. Много раз Тынаку давала ему мясной и рыбный отвары, и даже немного мяса уже поел их маленький гость. Утолив приступы голода, немного насытившись, медвежонок теперь спал, свернувшись со­всем как маленький мальчик. И всхлипывал во сне как мальчик, который перед сном долго плакал.

— Атувье, я никогда не слыхала о такой умной матухе,— сказала Тынаку и посмотрела на то место, где лежала медведица.— Она... она совсем как мать люде й . Ведь она знала, что помочь ее горю может только человек, и пришла за помощью к нам.

— Медведи умные. Они совсем как люди,— солидно пояснил Атувье. Если сказать честно, то и он не слышал ничего подобного, но не мог же он признаться в этом жене: настоящий мужчина ничему не должен удивляться в присутствии женщины.

Утром Атувье и Тынаку разбудил грозный рык Чер­ной спины. Волк стоял у входа в боевой стойке. Атувье выбрался наружу, потянулся к копью, но не дотянулся, пораженный увиденным,— возле кострища стояла матуха, а перед ней, на остывших уже углях, лежала жирная кетина. Матуха смотрела на Атувье, словно спрашивая: «Хорошую добычу

я вам принесла?»

Атувье расплылся в улыбке, похлопал волка по за­гривку:

— Спасибо тебе, мать своего сына! Я принимаю твой подарок. Пусть удача всегда будет с тобой.

Матуха мотнула головой и ушла снова к реке.

Тынаку встала рядом с мужем.

— Какая она умная,— сказала она.— Совсем как мать людей.

— Покорми ее сына,— напомнил Атувье и кивнул в сторону лежавшего медвежонка. Тот, словно услышав, что говорят о нем, потянулся, сладко зевнул, жалобно заурчал.

— Проголодался,— засмеялась Тынаку и, отложив в сторону кетину, принялась раздувать угли.

К вечеру медвежонок уже мог стоять на всех своих четырех лапах, но едва он хотел дойти до своей кормили­цы, как лапы подгибались и он падал.

— Однако, шибко наголодался,— вздохнула Тынаку, жалостливо поглядывая на исхудавшего маленького кайнына.

Уже перед заходом солнца на своем месте объявилась его мать. Она снова принесла огромную кетину, но к костру не решалась подойти. Бросив на земле подноше­ние, громко заурчала и отошла в кусты.

— Какая умная,— покачала головой Тынаку, когда Атувье вернулся с кетиной.

— Очень умная,— согласился Атувье.

Через два Дня медвежонок окреп. Теперь его не надо было кормить из соски-тряпицы. Он с остервенением по­жирал вареную и сырую рыбу, куски медвежатины.

Его мать появлялась у кустов лишь под вечер и, убе­дившись, что сын здоров, косолапила к реке.

А медвежонок быстро освоился со своей новой жизнью. Ему нравилось здесь. Нравились дотоле незна­комые вещи, запахи, исходившие от человеков, их логова. Он путался под ногами Тынаку, шутя хватал ее за торба­са своими острыми, как шило, зубами, затевал игру с не­возмутимым волком или принимался переваливаться с боку на бок, при этом засовывая заднюю лапу в пасть. И не обращал внимания на мать. Впрочем, и мамаша не проявляла до сих пор желания увести за собой сына.

Прошло еще три дня и три ночи. Наливались соком ягоды, уже кое-где в густой сочной зелени мелькали увя­давшие листья. Наступало главное медвежье время — вре­мя запасать жир на зиму. Все больше кайнынов видел Ату­вье в тундре. Мишки, нажравшись рыбы, шли на ягод­ники и слизывали первые поспевшие плоды. Так что самое время было и маленькому кайныну уходить от людей, нагуливать жирок, но он явно не желал расставаться ни со своим спасителем, ни с кормилицей, выходившей его.

Однако проказы маленького озорника приносили не только радость. Медвежонок разодрал сумку Тынаку, в которой хранились очень нужные вещи; после этого он решил проделать собственный вход в ярангу и порушил в задней стенке дерн. Так порушил, что Атувье пришлось долго заделывать его.

Надо было расставаться с гостем. Когда его мамаша под вечер появилась на обычном месте, Атувье крик­нул ей:

— Мать своего сына! Почему ты не уводишь его? Уводи!

Медведица не поняла человека. Она постояла- п остояла и, что-то пробормотав, удалилась. А может, Атувье не понял ее. Но как бы то ни было, а медвежонок остался. Однако с его появлением жизнь все же стала спокойнее для Атувье и Тынаку. Тынаку первая замети­ла перемену, сказав на третий день после того, как у них появился гость, что другие медведи теперь обходят сторо­ной ярангу и рыбачат ниже по реке. И все же с медве­жонком надо было расставаться. Зачем губить его? При­выкнет получать еду из рук человека, не научится сам охотиться, будет потом бродить возле других яранг, пу­гать людей... Скоро убьют его люди, совсем мало будет жить в этом мире.