Пленная Воля

Рафалович Сергей Львович

«На скамьях унылых сквера…»

На скамьях унылых сквера Пары вытянулись в ряд… Небо серо, платье серо, Речь тускла, и бледен взгляд. Вдоль реки, где мгла струится И дневной спадает жар, Протянулась вереница Повторяющихся пар. За заводом, в травке хилой, Где скрипя прошли возы, Над болотистой могилой Льнут к косынкам картузы. В каждой хате, в каждом доме, Раздвигая темноту, На коврах иль на соломе Вижу бледную чету… В мыслях тайных явь творится: И нежданный гость теперь Незамеченный стучится К вам в незапертую дверь.

«Звуков резких сочетанье…»

Звуков резких сочетанье, Скрип наточенных ножей, И жеванье, и глотанье, И невнятный гул речей. Звон посуды, залпы пробок, Струн назойливый напев, Нежный

шепот и бок о бок Смех и брань визгливых дев. Пахнет дичью, пахнет мясом, Сыром, фруктами, вином, Пахнет гуще с каждым часом И едой и табаком. Пахнет женскими духами, И цветами, и весной, И смазными сапогами, И навозом за стеной. Блещут вольтовые дуги В белых круглых фонарях И злословят на досуге Об алеющих зарях, Оскорбляют звезды сплетней, Дерзким вызовом — луну, Шипом хриплым — ночи летней Оскверняя тишину. Так все ярко, так все шумно, Без стыда обнажено, Безнадежно и бездумно, И безвкусно, как вино, Так бесцветно-ограничен Неба бледного простор, Так уныло-безразличен Звезд чуть видных тусклый взор, Так спокойно все забыто, Что сердца гнетет нуждой, Так кругом все сыто, сыто И любовью и едой… Эти люди мне не судьи: Не понять им, для чего В самоцельном многолюдье Миру нужно Божество, И каким незримым чудом, Претворяя в жертву грех, Человек, восстав над блудом, Восстает один для всех… В мутной луже пьяных оргий Чистый светоч душ угас. Но сквозь пьяные восторги Чист, как он, я мыслю вас.

Памяти Толстого

Кольцо сомкнулось под землею: Где Достоевский, там Толстой. Один был нашею душою И плотью нашей был другой. Их родила одна стихия, И верил я, что смерти нет, Где гробом стать должна Россия, И быть могилой — целый свет. И скорбно чту я общий жребий России лучших сыновей, Чей вопль, как вопль толпы о хлебе, Гремит над родиной моей. Их чту, кто был Россией послан, В ком дух России воплощен, Тот дух, что в мертвый дом был сослан, От мертвой церкви отлучен. Но осиянный ярким светом Любви, отвергшей гнев и месть, Толстой нам был живым заветом Всего, что в нас живого есть. Кругом деревья стали пнями, Где лес стоял, поля легли, Но врос он мощными корнями В живую глубь своей земли. И было все как в сказке древней, И несуразной и простой, И слился с русскою деревней Весь мир объемлющий Толстой. Один блуждая в бездорожье, Он знал, как некогда Христос, Что стало плотью слово Божье, — И это слово нам принес Из властной тьмы в убогой хате, С признаньем мужа-палача, В слезах Нехлюдова о Кате, Сквозь крик Ивана Ильича, В словах Акима и Платона, В молчанье потных косарей, И по следам Наполеона, Где смотрит в небо князь Андрей. И, освятив леса и нивы, Живую плоть цветов и трав, Он жил, познав, чем люди живы, Но умер, смерть не оправдав. И тщетно сердце жаждет мира: Как победить, рассеяв мглу, Зло жизни — неприятьем мира, И смерть — непротивленьем злу?

Альфонс

Шикарен с головы до пят, Белье — из тонкого батиста, Ботинки узкие блестят, И подбородок выбрит чисто. Подобран галстук к пиджаку, И тот же цвет носок лелеет, И каждый волос к волоску Приник — и двинуться не смеет. Белее снега воротник, И тверже мрамора манжеты, И мил ему в стекле двойник Безукоризненно одетый. Он строен, статен и высок, Черты и правильны и тонки, Чернеет бровь, и бел висок, И томно-вкрадчив голос звонкий. И весь он гибок и силен, И обольстительно-нахален, И каждый жест его рожден Притворством пряным женских спален. Он в долг и спит, и ест, и пьет, И носит в долг белье и платье, Но сам он требует вперед От женщин денег за объятья.

Проститутка

По бульварам в час вечерний, В зимний сумеречный час, Ты проходишь в толпах черни И, маня, глядишь на нас. Ты приходишь с Батиньолей Иль с Монмартрского холма, Где, теснясь, теснят до боли Отсыревшие дома. И под легкою накидкой С вялой грузностью вола Бродишь ты по грязи жидкой От угла и до угла. Платье смято, шляпа смята, Тщетно в стан впился корсет, И, поденщица разврата, Ты — старуха в тридцать лет. Ты привыкла, ты искусна, Ты грязна и дешева, Ты покорна и безвкусна, И

грубы твои слова. И бегу я от позора, Грязь любви в тебе презрев… Ты ж — как знать? — пропойцу-вора Любишь нежной страстью дев.

Concierge

В конуре, следя за домом, Желчно штопает чулок. На столе — бутылка с ромом, В клетке — чиж, в горшке — цветок. В мягких туфлях, в грязной юбке И с косичкой позади Ходит, точно фарфор хрупкий, А не груди на груди. И ворчит и носом водит, Ненавидя всей душой Всех, кто входит и выходит Бесконечной чередой. С раздраженьем постоянным, Зла, как самый злобный пес, Посетителям нежданным Лжет на каждый их вопрос. И, гордясь неверной справкой, Точно мстит за чье-то зло, Пожелтевшею булавкой Бередит во рту дупло. Кучу писем спутав гневно, Не отдаст жильцам газет, Фельетонов ежедневно Не прочтя от «А» до «Зет». А потом пред печкой жаркой, Не жалея бранных слов, С судомойкой иль кухаркой Льет помои на жильцов. Злоязычней и лукавей Нет породы под луной… Эй, хозяин, — canem cave Напиши над конурой.

Куртизанка

На щеках лежат румяна, И помада на губах. Бровь черна. И нет изъяна В размалеванных чертах. Нос под белою полоской Стал и правилен и прям, И работал над прической Сам Гюстав «coiffeur pour dames». Платье куплено у Ворта, Шляпа — у Эстер Мейер; От Грюнвальдта мех; от черта Шик осанки и манер. Разодета иль раздета — Обнажить ее легко; В гости едет без корсета, Через пляж идет в трико. И с небрежностью лукавой Увлекает за собой Всех, кто вмиг отмечен славой И вознесся над толпой. Будь то смелый авиатор, Принц, актер иль журналист, Врач, поэт или диктатор, Милльярдер иль куплетист. Всем дарит свои улыбки, Блеск искусственный очей, Искушенье тальи гибкой, Живость пряную речей. Безрасчетно расточает Жизнь и страсть по мелочам; Но в чужих карманах знает Точный счет чужим деньгам. И умеет злой и четкий Дать зазнавшимся ответ… Герцогини иль кокотки Набросал я здесь портрет?

Качели

Колеблюсь я зыбко туда и сюда; Былая улыбка давно мне чужда; И плавным размахом охвачен, как сном, Взлетаю над прахом иль к бездне влеком. Мой взлет не к тебе ли? паденье ль к тебе? Иль вечно качели покорны судьбе? Иль путь мой утерян, как в ночь и в грозу? Иль мне лишь он верен вверху и внизу, Где в звездах иль в камне две грани твои И дважды близка мне загадка любви?

Падучие звезды

На истерзанной постели Ты уснула близ меня; Есть предел, но нет нам цели: Мы горели и сгорели В предрассветных безднах дня. Жадно жаждали друг друга, Жизнь объяв одним огнем: Зной иль холод, дождь иль вьюга, — Но из пламенного круга Мы живыми не уйдем. Так, блеснув улыбкой томной Сквозь надземные сады, Безнадежны и бездомны, Угасают в бездне темной Две падучие звезды.

Внушение

Под строгой роскошью вечернего наряда, Под белой свежестью незримого белья, Напрасно ты таишь от ищущего взгляда, Что видел иль не видел я. Среди гостей изысканных без толку, Пока шоферы мерзнут на дворе, Я предаюся втихомолку Нас опьяняющей игре. Сквозь мягкий шелк, сквозь бархат гладкий, Под кружев пенистой волной, Ты вся теперь от лба до пятки Обнажена передо мной, И, взгляд мой пристальный встречая В тени полузакрытых вежд, Своих не чувствуешь одежд, И робко ждешь меня, нагая. Я не сажусь с тобою рядом И не коснусь твоей руки, Но издали ласкаю взглядом Волос живые завитки; Вдоль стройных ног рукою смелой К тебе прокладываю путь; А под сорочкой снежно-белой Целую трепетную грудь. Внушенью властному покорна, Под лаской дальних уст — она, Как громкий вопль из бездны черной, Безвольно ввысь устремлена. Безмолвно я вонзаю взоры В уста, раскрытые для слов… А руки, руки, точно воры, Уже дошли до тайников… Нет двух путей к земному раю; И чтоб вкусить его плодов, Я жалом острым проникаю К устам раскрытым — не для слов. А ты, колени размыкая, В моих глазах свой видя пол, Сидишь вдали, совсем чужая… И, громко вскрикнув, чашку чая Роняешь — вдруг — на пол.