Племянник чародея
Шрифт:
– Э… а… не то чтобы королевской… – забормотал дядя. – Но мы, Кеттерли, древнего рода… старый, знаете ли, род… из Дорсетшира…
– Хватит! – сказала колдунья. – Я знаю, кто ты. Ты мелкий колдун-недоучка, и колдуешь ты по книгам. В сердце твоём и в крови нет колдовского дара. Там, у себя, я управилась с такими тысячу лет назад. Здесь – разрешу тебе служить мне.
– Пре-премного обязан… очень рад… верьте совести, – лепетал дядя.
– Хватит! Много болтаешь. Вот тебе первая служба. Вижу, тут большой город. Немедля раздобудь колесницу, или ковёр-самолёт, или объезженного дракона – словом, то, что годится для ваших королей и вельмож. Потом доставь меня туда,
– Я-я-э-а… закажу сейчас кеб, – выговорил дядя.
– Стой, – приказала колдунья, когда он направился к двери. – Не вздумай предать меня. Я вижу сквозь стены и сквозь череп. Если ты мне изменишь, я наведу такие чары, что, где бы ты ни присел, ты сядешь на раскалённое железо, где бы ты ни стал, ты станешь на лёд. Ступай!
Дядя вышел. Он был очень похож на поджавшую хвост собаку.
Дети боялись, что королева обратит свой гнев на них, но она, по-видимому, забыла, что случилось в лесу. Я думаю (и Дигори тоже думает), что ум её просто не мог ни вместить, ни удержать такого мирного места, и, сколько вы её туда ни берите, как долго ни держите, она ничего о нём знать не будет. Сейчас она детей не замечала. Смотрите: там, у себя, она совсем не замечала Полли, потому что пользы ждала лишь от Дигори. Теперь, когда служил ей дядя Эндрью, она не замечала и мальчика. Должно быть, все колдуны такие. Им интересны только те, кого можно использовать; они очень практичны. Итак, в комнате царило молчание, но королева сердито постукивала об пол ногой. Наконец она сказала как бы про себя:
– Что он там делает, старый дурень? Ах, кнут не захватила! – И кинулась из комнаты, не глядя на детей.
– Ой! – радостно выдохнула Полли. – Ну, я пошла, очень поздно. Может, я ещё загляну.
– Да, да, приходи скорее, – сказал Дигори. – Какой ужас, когда она тут! Надо что-то придумать.
– Пускай твой дядя думает, – сказала Полли. – Он же всё затеял.
– Только ты приходи, а? – настаивал Дигори. – Не бросай меня, я сам не выкручусь!
– Я пойду сейчас по туннелю, – сказала Полли довольно холодно. – Так быстрее. А если ты хочешь, чтобы я вернулась, попроси прощения.
– Это как же? – удивился Дигори. – Только свяжись с девчонками… Да что я сделал?
– Ничего, – ехидно сказала Полли. – Так, чепуха, руки мне вывернул, как разбойник… и позвонил в этот колокол, как идиот… и в лесу дал ей себя схватить, когда мы ещё в пруд не прыгнули… а так – ничего!
– Вон что! – ещё сильней удивился Дигори. – Ладно, я виноват. Вообще-то, я правда жалею, что позвонил в этот колокол. Слышишь, я попросил прощения. Значит, ты приходи, не бросай меня. Хорош я буду, если ты не придёшь.
– А тебе-то что? Это же мистеру Кеттерли сидеть на железе и стоять на льду.
– Да не в том дело! – сказал Дигори. – Мама, вот что важно. Представь себе, что эта к ней ворвётся! Насмерть перепугает…
– Правда, правда! – совсем иначе сказала Полли. – Ну, хорошо. Мир, мир навсегда, и так далее. Я приду… если смогу. А сейчас мне пора.
И она нырнула в проход, который казался теперь не загадочным, а самым что ни на есть будничным.
Мы же с вами вернёмся к дяде Эндрью.
Когда он шёл вниз с чердака, сердце у него билось как сумасшедшее и он отирал лицо платком. Войдя к себе в спальню, он заперся на ключ и прежде всего полез в комод, где прятал от тёти Летти бутылку и бокал. Выпив какого-то неприятного, взрослого зелья, он перевёл дух.
– Нет, чёрт знает что! – повторял он про себя. – Какой кошмар!
Потом он налил ещё и выпил снова и лишь тогда стал переодеваться.
Вы не видели таких одежд, а я их помню. Дядя надел высокий, твердый, сверкающий воротничок, в котором и головы не опустишь; он надел белый жилет в цветных узорах и выпустил из кармашка золотую цепочку. Он надел свой лучший фрак, который носил только на свадьбы и на похороны. Он вынул и почистил свой лучший цилиндр. На комоде стояли цветы (их ставила тетя), и он сунул один в петлицу. В кармашек, расположенный повыше того, с цепочкой, он положил носовой платок (теперь таких не купишь), покапав на него сначала мужскими духами. Он взял монокль с чёрной лентой, вставил в глаз и подошёл к зеркалу.
У детей, как вы знаете, одна глупость, у взрослых – другая. Дядя Эндрью был глуп в самом взрослом духе. Теперь, когда колдуньи рядом не было, он помнил не о её грозном виде, а о её красоте. «Да, скажу я вам, – думал он. – Всем женщинам женщина! Перл природы!» Кроме того, он как-то забыл, что привели её дети, и очень гордился, что колдовством выманил такую красавицу.
– Эндрью, – сказал он своему отражению, – для своих лет ты совсем… э-э… Прекрасная внешность… Породистая…
Понимаете, он возомнил по глупости, что колдунья влюбится в него. Зелье на него повлияло или одежда, но он охорашивался всё больше. Он был тщеславен, как павлин, потому и стал чародеем.
Наконец он отпер дверь, послал служанку за кебом (тогда у всех была масса слуг) и пошёл в гостиную. Там, как и следовало ожидать, была тётя Летти. Она чинила матрас у самого окна.
– Понимаешь, Летиция, душа моя, – беззаботно начал он, – мне надо выйти. Одолжи-ка мне фунтиков пять, будь добра.
– Нет, Эндрью, милый мой друг, – отвечала тётя, глядя на матрас. – Я тебе много раз говорила, что денег не дам.
– Не будь такой мелочной, душенька, – сказал дядя. – Это очень важно. Без них я окажусь в глупейшем положении.
– Эндрью, мой дорогой, – сказала тётя, глядя ему в глаза, – как тебе не стыдно просить у меня денег?
За словами этими таилась скучная взрослая история. Впрочем, сообщим, что дядя «вёл дела дорогой Летти», сам не работал, тратил очень много на бренди и сигары и добился того, что она стала много беднее, чем тридцать лет назад.
– Душенька, – сказал дядя, – пойми, у меня непредвиденные расходы. Будь человеком… Мне надо принять одно… э… лицо…
– Это кого же? – спросила тётя.
– Очень важную гостью. Она, понимаешь ли, появилась… э… неожиданно…
– Что ты мелешь! – воскликнула тетя. – Никто не звонил в дверь.
Тут дверь распахнулась, и тётя не без удивления увидела огромную женщину в роскошных одеждах без рукавов. Глаза у великанши сверкали.
Глава седьмая
О том, что случилось перед домом
– Сколько мне ждать колесницу, раб? – прогрохотала колдунья. Дядя Эндрью сжался. Теперь, при ней, он немедленно забыл, что думал перед зеркалом. Но тётя Летти поднялась (она чинила матрас, стоя на коленях) и вышла на середину комнаты.