Плавучий город
Шрифт:
— Вы готовы рассказать мне, кто убил Винсента Тиня?
Ван Кьет кивнул.
— Разумеется. Мне уже нечего терять. Я доверяю вам и знаю, что вы сохраните мое сообщение в тайне. Это был Рок. Тинь думал, что сможет проникнуть в Плавучий город и стать партнером Рока. Вот тот и наказал Тиня за излишнюю самонадеянность.
За окнами шумел Сайгон. Музыка и рев клаксонов, громкие голоса и выхлопы автомобильных двигателей, сливаясь в один концерт, непрерывно гремели в воздухе.
— Все, как раньше, — вздохнул Николас. — И днем и ночью, ничего не изменилось!
— Нет, — ответил Ван Кьет, — вы не правы, в городе все меняется с каждым днем. Здесь
— В ваших словах звучит горечь.
— А чему мне радоваться? — Ван Кьет уставился в окно, засиженное мухами, потом продолжил: — Раньше нам приходилось бороться с энцефалитом, желтой лихорадкой и менингитом, теперь к этим болезням добавился спид и гепатит. Наша культура все время подвергается влиянию Запада, от нее уже почти ничего не осталось. В нашем доме снова хозяйничают чужаки. Они клянутся, будто лучше нас знают, в чем наше счастье. Партия, которая руководила нами, развалилась, а капиталисты насквозь коррумпированы. Не знаешь теперь, кому и верить. Прошу прощения, если я оскорбил ваш слух моими словами.
— Не надо извиняться. Пойдемте пообедаем и выпьем.
Они пришли в «Ми Кань», один из многочисленных плавучих ресторанов на реке Сайгон. Это был неудачный выбор: он напомнил Николасу его путешествие на лодке с Бэй, злополучную попытку прорваться в туннели Ку Чи.
Отражения городских огней плясали по воде, как корабли-призраки; время от времени их разрезали надвое их настоящие двойники. Весь этот мерцающий блеск представился, однако, Николасу довольно грустным зрелищем. Несмотря на прилив капитала в Сайгон, город по-прежнему представлял собой не более чем заштатный уголок третьего мира. Лихорадочное стремление стать центром всеобщего притяжения благодаря дешевизне рабочих рук и свободному рынку разбивалось о неумение наладить даже самый примитивный сервис, доступный в любом городе мира.
Николас вспомнил о покойной Бэй и о маленькой девочке-проститутке, предложившей себя ему и Тати в Храме Китов. Каким-то образом эти две женщины олицетворяли в его представлении несбывшиеся надежды здешнего народа, ошеломленного историческими предательствами и резкими переменами в идеологии и экономике. Сайгон сам был плавучим городом, отрезанным и от вьетнамской традиции и от коммунистической идеологии, которая многим здесь казалась лицемерной; зараженным чужеземной алчностью и похотью, разъедавшими его и без того неустойчивую инфраструктуру. Бизнес уцелеет и даже будет процветать — в этом он не сомневался. Но как быть с народом? Сохранит ли он свою самобытность, выживет ли вообще?
Мрачный, с покрасневшими от ненависти и усталости глазами, Ван Кьет не произнес ни слова, пока не выпил спиртного. Потом сплюнул за борт судна и проговорил:
— Сегодня ночью обязательно пристрелю какого-нибудь подонка, пусть валяется в крови и пыли... нет у меня теперь ни к кому никакой жалости, все время вижу Тати со стрелой, торчащей в спине...
Николас дал Ван Кьету выговориться, ибо именно в этом он сейчас больше всего нуждался. Ван Кьет был неистовый человек, подверженный необузданным вспышкам гнева, который сжигал его изнутри. Огонь ярости немного ослабевал, когда он нажимал на курок пистолета. Цивилизация почти не коснулась его, ибо Вьетнам всегда был и оставался страной воинов. Хотя внешне эта страна и стремилась к цивилизации, но так и не смогла ее достичь. Она возникла
Николас подождал, пока Ван Кьет выплеснет свою ярость, и сказал спокойно:
— Сейко была убеждена, что Тати рано или поздно убьет меня.
— Она лгала. — Ван Кьет стукнул по столу кулаком и вперил свой пьяный взгляд в собеседника. Казалось, глаза его выпрыгнут из орбит.
— Может быть, и нет, — возразил ему Николас. В последнее время положение Тати в клане Ямаути было шатким. Сейко считала, что, когда на клан постоянно давит полиция, если кто-то выпустил из рук власть, он уже ничто. И она была права. Если у вас нет власти, вы можете присоединиться к могущественному клану с тем же успехом, что и к уличной шайке.
— Я думаю, что невозможно проникнуть в сердце другого человека, — произнес Ван Кьет в мрачном раздумье.
— Я должен поговорить с отцом Сейко. Вам известно, где он сейчас?
Ван Кьет отхлебнул спиртного, снова наполнил свой стакан и сказал:
— У него в городе есть квартира, но он в ней не ночует, а использует только для деловых встреч. Постоянно живет в большом имении рядом с Ми Тхо, столицей провинции Тен Зянь. Великолепное место, при хорошей езде туда можно добраться за пятьдесят минут.
— Вы меня отвезете?
— Конечно, завтра же утром, — кивнул Ван Кьет.
Поместье Хюинь Ван Дика находилось на высоком берегу реки Тен. Его окружали выходящие к реке банановые плантации, которые принадлежали одной из компаний Дика. В свои семьдесят три года человек этот выглядел превосходно. Кожа у него была цвета красного дерева, волосы серебристые, взгляд ястребиный. Ни идеология, ни политика были не в силах изменить его. Оружием Дика была экономика, и он умел пользоваться им с безжалостностью и ловкостью. Он зарабатывал столько денег для своей страны, что ни один политик, военный или идеолог не смел перейти ему дорогу, так было еще и потому, что он всегда придерживался нейтралитета, старался не мешать политикам и военным и хотел только одного — лишь бы они держались в стороне от его бизнеса. Согласие между ними почти не нарушалось, и это сделало Дика состоятельным человеком, хотя он и не имел особого влияния на бесконечную череду администраторов, сменявших друг друга в Ханое и Сайгоне.
Ван Дик не очень обрадовался Ван Кьету, но с интересом отнесся к его спутнику. Он пригласил их к завтраку, состоявшему из жареных бананов и риса с рыбной лапшой. Гости расположились за длинным деревянным столом на террасе, откуда были видны кокосовые пальмы, росшие на крутом берегу реки. Солнце, пробиваясь сквозь серо-голубые облака, играло бликами на воде, они были похожи на золотой песок, разбросанный по отмели. Вокруг стояла тишина, слышны были только голоса птиц да шум ветра в пальмовых ветвях.
Гости и хозяин завтракали молча. Только после того как тарелки опустели и был подан кофе, Дик спросил:
— Что привело вас к нам, главный инспектор?
Ван Кьет ничего не ответил.
— Чы Дик, — медленно произнес Николас, — с глубокой скорбью должен сообщить вам, что ваша дочь умерла.
Ни один мускул не дрогнул на лице Ван Дика, его взгляд остался таким же непроницаемым, как и прежде. Он только спросил:
— Где тело?
— Я распорядился, чтобы его доставили в Сайгон, — проговорил наконец Ван Кьет.