Плавни

Крамаренко Борис Алексеевич

— Не сердись, Тимка, мало ли что люди брешут. Моя батько тоже убит. Хороший у меня батько был, жаль мне его… А на рыжую Мотьку ты заглядываешься…

— Вовсе нет, откуда ты взяла?

— Вся станица знает, гулял с ней, потом бросил. Она теперь злится на меня, глаза выцарапать готова.

— Нужна она мне!

— Значит, была нужна… Меня разлюбишь… я тоже… не нужна буду.

— Зачем плачешь Наталка?

— И вовсе не плачу… очень нужно!

— Нет, плачешь. Зачем? Ведь я ее не любил и гулял–то с нею всего два вечера… Наталка!

— И

слушать не хочу… Не замай меня! Не хочешь проводить, сама пойду, а ты ступай к своей рыжей.

— Наталка!..

— Отстань… Я все знаю.

— Наталка, вот честное слово, я люблю тебя, а не Мотьку. Ну, хочешь, я при ней тебе это скажу?

— Очень нужно! Пойдем, уже ночь.

— Давай сперва споем… ту, что вчера, помнишь… про васильки.

— Сам ты василек. И почему только тебя Тимкой назвали… Ты ж василек — потому глаза у тебя голубые, голубые, почти синие.

— А у тебя черные… как бархат. А сама на цыганку похожа.

— Вот уж неправда. Это учительница выдумала, а ты и рад дразниться.

— Я не дразнюсь.

— Да… знаю! Вот у тебя оспины на носу и около губ, я же не дразнюсь… И ростом ты ниже меня.

— Не ниже.

— Нет, ниже.

— Нет, не ниже. Я еще вырасту.

— Где уж!

— Вырасту, вот увидишь.

— Пусти, скаженный, задушишь!

— А ты поцелуй.

…Этим вечером ревкомовский кучер Панас Качка шел от кума немного навеселе. Проходя мимо старого ветряка, он остановился и долго слушал льющуюся над засыпающей станицей песню. Панас кивал лохматой головой в такт песне. Потом вытер рукавом чекменя мокрые от слез глаза и растроганно пробормотал: — Добре… Эх, добре спивают! И вот ведь скажи, — хлопец из себя не видный, а голос–то какой…

2

Бледнеют звезды. За плавнями начинает пылать заря. Проснулась степь. Аспидные копчики и серые шулики первыми закружились над окутанной туманом землей.

Вдоль степной речки стрелой промчалась пара чирков. Сонно выплеснулся из воды золотистый сазан и ушел на илистое дно. Болотная птица настороженно выплывает на середину спрятанных в камышах озер. Пестро–зеленые лягушки концертом встречают наступающий день.

По мягкой дороге, что вьется вдоль речки, рыжие, белолобые быки тащут телегу. Заложив руки за чубатую голову, спит в телеге, на охапке сена, молодой казачонок. Дорога свернула влево и пошла по–над глубокой поросшей терном балкой, а речка закрутилась петлей и пропала за вишняками небольшого хутора.

Из балки быстро поднялись трое в черкесках, с винтовками в руках. Передний, седоусый казак крикнул:

— Э-эй! Это ты, Тимка?

Казачонок встрепенулся и остановил быков. Казак подошел к телеге.

— Что нового, Тимка?

— Есаул Гай сегодня ночью был у нас. Наказывал передать полковнику, чтобы выслал ему на хутор Черныша полсотни хлопцев и пулемет.

— Что еще говорил есаул Гай?

— Говорил, что от самого Врангеля к нам генерал приехал, будет командовать всеми отрядами, что по плавням прячутся.

— Генерал,

говоришь… Из Крыма… Вот оно што–о–о! Ну, значит, скоро…

— Еще говорил, — летом наши на Кубани будут. Из–за моря помощь идет: англичане и французы оружие прислали.

— Ну, а в станице как?

— Казаки ревкомом дюже недовольны. Новый продкомиссар заявился. С бомбами у пояса, весь в кожаном.

Хлеб забирает. И к нам приходили, два чувала муки взяли и всю початку… Я не давал сперва, так один плетью меня огрел… «Бандитское отродье, — говорит, — все у вас, бандитов, позабираем».

— Ничего, Тимка, недолго уже. Сколько их?

— А кто его знает. Должно, взвод.

— Как из станицы выбирался, небось, пытали, куда едешь?

— Да. Я отговаривался — в степь всходы смотреть… оно взаправду надо туда проехать.

— Добрые всходы. Мы вчера с Еркой глядели. Ну, паняй! Да накажи матери, чтоб белья передала, а то смениться не во что.

Тимка порылся в сене, вытащил ковровую торбу и подал казаку:

— Нате, батя. Там белье для вас и Ерки, рушники, портянки, сало…

Казак улыбнулся и бережно взял торбу.

— Вот спасибо, а то овшивели мы тут. Ну, паняй! Ежели что случится, помни, встреча здесь. Каждую ночь наши хлопцы возле этого места будут дежурить.

3

Семен Хмель, командир конной сотни станичного гарнизона, собрался починять забор возле своей хаты, когда к воротам подъехал его ординарец, держа в поводу командирову лошадь.

— Эй! Товарищ Хмель, начальник требует.

Хмель молча подтянул шаровары, поднял топор и пошел в дом. Пройдя через кухню в комнату, он искоса посмотрел на сестру.

У окна смуглая, похожая на цыганку, девушка–подросток вышивала цветными нитками полотенце.

— Что, Тимке рушник готовишь? — резко спросил Хмель.

Девушка ничего не ответила и лишь ниже склонила над шитьем голову.

Хмель надел поверх чекменя серую черкеску, шашку и, пристегивая к наборному поясу маузер, подошел к сестре.

— Отец — партизан, за Советскую власть голову сложил, а дочь с бандитом путается. Куда как хорошо!

— Девушка прошептала: И вовсе он не бандит. — Она подняла на брата большие черные, полные слез глаза. — Не виноват он, что Шкуро мобилизовал его брата.

— А ты и веришь Тимкиным россказням? Хоть бы мать свою вспомнила; за меня да за батька нашего при кончили ее беляки!

Хмель сильно хлопнул дверью и вышел во двор. Наталка видела в окно, как брат, не касаясь стремян, вскочил на лошадь и поднял ее в галоп. Наталке стало грустно.

Брат был пятнадцатью годами старше и заменял ей погибшего в бою отца. Она знала, что брат никогда не даст согласия на замужество ее с Тимкой. «А чем виноват Тимка, что его отец и брат были у белых? Ведь их уже нет, а сам он, может быть… А что, если попросить брата взять Тимку к себе в сотню? Да только нет, не возьмет. У него в сотне все — партизаны, его старые друзья по фронтам. Еще посмеется или выругает».