Плата за страх
Шрифт:
Колеса начали цепляться за твердую почву. Как раз вовремя’ правый лом вот-вот должен был согнуться. Едва Штурмер заметил это, ухнул громкий взрыв.
«Вот оно!» — подумал он. И тут же понял, что это еще не «оно».
Конец лома согнулся, и трос соскочил с него. Грузовик резко занесло в сторону, второй трос врезался во внешнюю шину левого колеса. И этот левый внешний баллон, буксовавший в грязи на краю воронки, лопнул, словно разрезанный тросом. Задний мост начал медленно раскачиваться, будто грузовик раздумывал, продолжать ему подъем или скатиться назад.
Штурмер совсем отпустил педаль сцепления. Нажимая на газ, он пытался помочь колесам зацепиться за почву. Резкими поворотами руля
Надо было передохнуть, но об этом не могло быть и речи. Только секунда, чтобы сказать себе: с этим ты справился, но теперь другое, не менее срочное — Джонни. Как-никак напарник — совесть Жерара была неспокойна. Заранее набравшись терпения, он очень осторожно начал очищать кожу вокруг раны.
Нефть въелась в кожу. Чтобы довести дело до конца, пришлось взять из бака немного бензина — конечно, не идеальное дезинфицирующее средство. Когда стала видна вся рана, Штурмер ужаснулся.
Кожа была натянута, как на барабане, красная, блестящая, с синими венами. По всей длине берцовой кости тянулась зигзагообразная трещина с четкими краями.
Разумеется, никакой аптечки в машине не было. Никто не подумал о том, что, кроме взрыва, может произойти еще какой-нибудь несчастный случай. Ну что ж, раз нет медицинского спирта, сойдет и ром.
Когда Штурмер маленьким лезвием перочинного ножа начал скрести кость, Джонни завыл…
Надо было еще сменить колесо. Дело привычное, легкое, ерундовое. Но Жерар совсем выдохся. Он около часа снимал запасное колесо и подкатывал к тому, которое нуждалось в замене. Домкрат удалось поставить быстро, но, чтобы отвинтить гайки, нужны были сила и спокойствие. А когда пришлось поднимать тридцать пять кило железа, сжатого воздуха и резины… Он трижды принимался за дело, помогая себе монтировкой, как рычагом. Голова кружилась, под веками, когда он закрывал глаза, дрожала кровавая пелена. И когда Жерар справился и с этим делом, был уже полдень.
Он был полон решимости продолжать путь. Плевать на жару — он больше о ней не думал. Бочонки так накалились, что до них больно было дотронуться. При какой же температуре эта похлебка взрывается? И сколько критически нагретой жидкости нужно, чтобы произошел взрыв?
Только усталость мешала ему немедленно заняться решением этой задачи, но она же подсказала безумцу единственно разумный шаг. Спотыкаясь от усталости, он направился к Джонни. Тащить его на себе удовольствие маленькое. Но оставаться в кабине им было нельзя.
…Нога раненого начинала гнить.
Хорошо еще, что запах нефти отгонял москитов! Это вспухшее синее мясо, эта зловонная сочащаяся жижа… Джонни был весь ею залит. Когда Штурмер подсунул руку ему под колени, его чуть не вывернуло наизнанку. Внезапно отчаяние охватило француза. Он выронил свою ношу и сам опустился на землю всего в нескольких шагах.
А сколько еще нужно было сделать! Полить бочонки. Отойти подальше на случай возможного взрыва. Прикрыть голову раненого. Выспаться. А ну, старина, вставай!..
Легко сказать: вставай! В зените уже не одно солнце, а три, четыре, десять, и все только ждут, когда он закроет глаза, чтобы пуститься в пляс хороводом; и по красной пелене неба катятся крупные капли-тени, катятся и падают на землю. Так всегда бывает перед солнечным ударом — это верный признак. Надо вернуться к грузовику, освежить голову водой, лечь в тени, то есть прямо под кузовом.
Штурмер обеими руками подхватил раненого под мышки. Мускулы
Жерар, пятясь, тащил за собой Джонни обратно, и каждая неровность дорог.1 раздирала плоть раненого. Надо было преодолеть всего тридцать метров, но и этого оказалось достаточно, чтобы гангренозная рана лопнула в нескольких местах; за ней потянулся ручеек сукровицы с лохмотьями отпадающего черного гнилого мяса. Однако остановиться он не мог: нужно было укрыть Джонни от страшных лучей, сжигавших его заживо. Иначе он погибнет.
Кровь Штурмера закипала. Солнечных ожогов он не чувствовал, тропики давно изжарили и пережарили Жерара, но сейчас ему казалось, что его мозг, легкие, почки сжигает серная кислота. Каждая мышца, каждое сухожилия превратились в раскаленные добела проволоки, распиливавшие внутри его костяк. И когда он уже добрался до кузова грузовика, в его ладонях и кончиках пальцев забегали мурашки — грозные предвестники теплового удара. Он упал на землю и прополз между задними колесами. Потом короткими рывками, теряя последние силы и напрягая есю свою волю, — спасти Джонни! — он подтащил его к себе в тень.
Жерар давно уме не рассуждал. С того самого момента, когда они подъехали к воронке, вырытой взрывом. Его ожесточенность, стремление проехать, несмотря ни на что, проехать немедленно, не задерживаясь, не думая об опасности, — все это было чисто импульсивным. Но существует порода людей, которых даже при выключенном сознании всегда спасает инстинкт. Штурмер был из таких людей.
Он лежал в тени с открытыми глазами; когда он их закрывал, перед ним всплывали воображаемые солнца, которые слепили сильнее настоящего. Ни о чем не думая, — главное, не думать! — Жерар старался дышать спокойно, ровно. Безмолвно, без лишних движений, он подбирался, накапливал остаток сил: как только сможет, он выкатится из тени, одним прыжком доберется до кабины, отцепит один из полотняных мешков, привязанных к ручкам обеих дверей, плеснет воды себе на голову, вернется в тень и смочит виски Джонни.
Как бы не пропустить этот решающий, очень короткий момент, потом будет поздно — его хватит удар.
Момент наступил. Жерар напряг все мышцы, попробовал шевельнуться. Ему показалось — настолько жара и солнце иссушили его мозг, — ему показалось, будто у него больше нет ни рук, ни ног. Кое-как он встал на четвереньки.
Голова немного кружилась, но не сильно. Он выполз из тени. Хотел выпрямиться — и не смог, Скорчившись, волоча ноги, почти ползком, он тащился к воде.
В Южной и Центральной Америке водится совершенно нелепая порода зверюшек. Это явно представители каких-то доисторических времен, по необъяснимому капризу природы дожившие до наших дней. Это ленивцы. Размером ленивец с обезьянку сапажу, у него такие же пропорциональные, даже элегантные, руки и ноги, на пальцах — такая же нежная шерстка, но у сапажу мордочка живая и подвижная. А на морде ленивца как бы застыло выражение сонного оцепенения. Все его гримасы, все движения скованы необъяснимой медлительностью. Чтобы поднести руку ко рту, ему требуется больше минуты. Даже страх, когда ему грозит смертельная опасность, отражается на физиономии болезненного заморыша далеко не сразу. А потом он пускается наутек, но вся его «стремительность» выражается лишь в удивительной аккуратности движений. Его походка остается такой же нелепой замедленной, как у человека в кошмарном сне, Вот на тебя мчится поезд, а ты не в силах даже шевельнуться, чтобы сойти с рельсов. Примерно так выглядел Жерар Штурмер, когда стремился к воде.