Шрифт:
ХОЗЯЕВА ПЛАНЕТЫ
С той стороны Великой Пустоши пришли наши предки, из-за края исполинской бездны, в которой холодеет свет и вымерзает жизнь. В провале времен бескрайних блуждали они, в металлической горе стремились сквозь Ничто, пока не увидели наш Мир – страну, пустынную от горизонта до горизонта. С неба спустились они, и плугами, что выше птичьего полета, вспороли жесткую почву, и посеяли в борозды семена деревьев; из мешков, что длиннее суточного пути верхом, вытряхнули они воздух; сквозь гигантское сито процедили море и испекли из мертвого песка живые машины…
В убежище было тепло и уютно.
Снаружи завывала буря, швырялась обломками скал в створки люка, защищающего световую шахту, – но камни с бессильным грохотом отскакивали от тяжеловесного железа.
– Да, вот что рассказывали Пращуры. Я знаю, вы не верите мне.
Но это – правда. Своими ушами слышала я эти истории из их собственных уст, еще молоденькой девчонкой, и косы мои, нынче седые, тогда были каштановыми, пышными – зато ум мой был переполнен всяческим вздором. Руки мои еще помнят, как в те давно прошедшие годы прикасались к изделиям Пращуров, словно не диковинным сокровищем были те чудо-приборы, а привычной игрушкой. И помню я, старая теперь, престарая, помню день, когда на наш мир обрушилось черное горе…
Воздух тогда еще на вкус горчил, и мы все жили в светлых, крепких домах с гладкими стенами, которые отлили Пращуры. И ветровой генератор – вы его уже не видели, разве только помните заржавленные стальные балки – в ту пору жужжал как пчелка. И наши ночи освещал настоящий электрический свет, а не дымные лучины да мерцающие свечи. И тогда мужчины и женщины работали вместе: что на полях, что по дому. И – хотите верьте, хотите нет – по очереди присматривали за детьми. А героев в ту пору не было, как и нужды в них.
Не назову, правда, нашу тогдашнюю жизнь легкой. Каждый день по какому-нибудь полю или лугу протягивался новый след дракона.
А впрочем… Пусть урожай был никудышный, пусть стада вновь и вновь разбегались в паническом страхе, пусть буря выламывала строевые леса и рушила теплицы, пусть иссякал колодец – зато мы не кричали в ужасе: «Дракон! Дракон!» Страх не витал над нами. Во всяком случае, тот страх, который знаком нам теперь: подобный туче из тяжкого песка, погребающей под собой все живое. И все-таки уже был предначертан закат, уже истекало время Пращуров – родителей и дедов старших из нас. Один за другим уходили они в свои цитадели, в пирамиды из небьющегося стекла. И там смыкали вежды, чтобы навсегда погрузиться… как это они говорили… погрузиться в грезы. Свои знания они уносили с собой, а когда сгинуло знание – умерли и машины.
У меня был друг, Герент по имени, – потом его сочли трусом и в знак этого заставили носить женскую одежду, – так вот, при Пращурах он ходил в школу и выучился на механика. Только он один и пытался следить за ветровым электрогенератором, поддерживать в рабочем состоянии. А еще беспокоило его, что подходят к концу запчасти на складах и пустеют канистры с горючим. Однако не о том хочу я
День тогда был солнечный и теплый, с гор тянуло свежестью, высоко в небе кружили ласточки… Разве что земля порой вздрагивала и сотрясалась так, что звенела посуда на полках. Однако мы к этаким встряскам уже привыкли. Последний толчок был посильнее, но и он лишь всполошил скот на лугах, да еще куры, кормившиеся в палисадниках, перестали разгребать мусор, сбились в плотные скопища и попрятали головы под крылья, будто завидев скользнувшую по земле тень ястреба.
Около полудня от дома к дому вдруг пролетела страшная весть: «Ламот погиб!» Я, бросив все, поспешила к сельской площади.
Четверо наших – двое мужчин и две женщины – несли Ламота по пыльной улице, держа его за руки и за ноги. По их окаменевшим лицам я как-то сразу поняла: это не просто смерть, нас постигло чудовищное несчастье. Любопытные дети протиснулись было вперед, но те, кто нес Ламота, сурово отстранили их. А потом уложили тело на скамью.
Я тогда была совсем девчонкой, неуемной и дерзкой, не хуже парней носилась по всей округе и редко упускала случай ввязаться в какое-нибудь лихое приключение. Но на этот раз меня вдруг охватила какая-то непривычная робость. Старейшины поселка столпились вокруг мертвеца, а я все не решалась подойти к ним вплотную.
А потом со стороны скотьего выгона примчался Зейт. Да, тот самый Зейт – герой Пустошей, кумир всех нынешних мальчишек. Зейт, чье имя первым вырезано на Скрижали Почести. Конечно, теперь для мужчины право быть вписанным в Скрижаль есть нечто куда большее, чем цена его собственной жизни. Но Скрижаль Почести еще не существовала тогда, и Зейта знали, по правде-то говоря, как самого обычного парня, пастуха и объездчика. А Ламот – это его брат.
В нос мне шибанул запах конского пота. На мне тогда был свитер затейливой вязки, и Зейт прошел совсем рядом, вплотную, так что пряжка его рукава запуталась в моих кружевах, надорвала их и оторвалась сама, а он этого даже не заметил. Молча уставился на покойника и долго, очень долго не сводил с него глаз.
– Лазер… Кто-то сжег его лазеромУ меня кровь застыла в жилах. Лазер – так называлось оружие для охоты и обороны. Применяли его нечасто, и только против хищных птиц или одичавших зверей; один хранился у Герента, причем тот всегда следил, чтобы лазер был под замком.
Наконец я отважилась пробиться вперед. И увидела: волосы Ламота спеклись в черную массу, кожа на лбу отслоилась от костей и повисла бурыми лохмотьями, щеки полопались, а глаза сварились вкрутую – прямо в глазницах, словно яичный желток. Тошнотворно смердела разъеденная плоть. Даже плащ Ламота был покрыт какими-то пятнами – мерзкими, склизкими, каждое размером с ладонь.
Для меня это оказалось слишком, да и вам, нынешним, такого зрелища не вынести. К горлу подступил горячий комок, и я, зажав рот ладонью, устремилась прочь.
А когда, все еще сдерживая тошноту, снова пробилась вперед – Зейт и Герент уже орали друг на друга. В таком исступлении были они, что даже не обращали внимания: Ламот, страшный, мертвый, лежит прямо между ними, а они бранятся над его телом.
Герент утверждал: это химический ожог, а не след лазера. Он знает точно, он учился у Пращуров. А Зейт кричал, что Герент все выдумывает, что эти хитрости, которым его учило «старичье», лишь отговорки и что именно он, Герент, виновен в смерти Ламота.