Плачь, Маргарита
Шрифт:
Вернувшись в штаб, Рем позвонил фюреру. Гесс сидел тут же, курил и глухо молчал. Рем несколько раз пытался передать ему трубку, но тот как будто этого не видел. Шел второй час ночи. Почти все гости Хаусхоферов разъехались, в гостиной сидели только Ангелика с Фриэдль и Эльза, ждавшая мужа.
Болтовня двух девчонок, на этот вечер опять сделавшихся близкими и родными, немного отвлекала и успокаивала Эльзу. У нее было нехорошо на душе. Она чувствовала, как эта душевная смута отравляет все ее существо,
В гостиную зашел Гитлер, перед тем долго говоривший по телефону. Он присел рядом и взял ее руку.
— Все в порядке, дорогая. Иди отдыхать. Рудольф приедет утром.
— Почему утром? — спросила она. Гитлер поглядел в потолок.
— Что я могу сделать с ним? У меня нервы сдают, я ору, едва ли ногами не топаю, отдаю приказы, и он молчит, вроде бы соглашается, а делает по-своему! Понимаешь? Молчит и делает. А если подчиняется — так это еще хуже во сто крат. Нет, не умеет он подчиняться. Не военный человек.
— А ты умеешь? — невольно улыбнулась она.
— Как тебе сказать? Не люблю до смерти. Но если приходится, мой организм мне таких сюрпризов не преподносит. И еще, дорогая, я теперь точно знаю, что у твоего мужа честолюбия на пфенниг не наскребешь.
— Честолюбие — большая обуза.
— Но оно могло быть тормозом для него, для таких, как наш Руди. Спортсмен выиграл забег и ждет награды. А у Руди что? Пожизненный марафон? Ни наград, ни передышки. Вот, к примеру, последние два дня. Он фактически засадил этого пса в конуру и кость ему бросил.
— Ты о Реме?
— Да, дорогая. Рудольф был против его возвращения на пост. Когда все стало повторяться, как в двадцать седьмом, он мне не сказал ни слова в упрек, а, как всегда, сам, втихомолку занялся этим делом. И вот только что я услышал завершающий аккорд! Рем — жертва заговора, разоблаченного Гиммлером. Для Шлейхера и Ко лучшего залога стабильности внутри партии сейчас нет!
— Роберт тебе ничего не рассказывал? — тихо спросила Эльза.
— Да, что-то о галлюцинации — чтобы вдохновить Гиммлера! Недаром твой муж когда-то пьесы писал.
Она покачала головой.
— Во всяком случае, на одном я намерен настоять, — продолжал Гитлер. — В ближайшие дни вы уедете. И еще я сделаю так, чтобы какое-то время наши пути не пересекались. Если у тебя есть соображения на этот счет, поделись.
Его несколько насторожил ее пристальный и как будто недоверчивый взгляд. Но она тут же отвела глаза.
— Да нет соображений! Я иногда так же путаюсь в ваших делах, как и любой человек со стороны. Но Рудольфа я… чувствую. Ему в самом деле нужно сейчас переменить обстановку.
…Шел пятый час утра. В квартире Хаусхо-фера все спали, только в библиотеке горел свет. Рудольф заглянул туда и обнаружил Ан-гелику. Она сидела
«Точно. Именно это и следует подарить девчонке, именно к этому ей придется привыкать. А что делать? Noblesse oblige (Положение обязывает. (фр.))!» — сказал он себе.
Он вошел в библиотеку и, кивнув Гели, сел в кресло напротив. Она глядела испуганно. Этот постоянный страх в ее глазах всегда немного смущал его, но сейчас он не придал ему значения.
— Что ты читаешь? — спросил он.
— Мопассана…
«Давно пора», — усмехнулся про себя Рудольф.
— Я сама взяла, — призналась Ангелика.
Так вот чего она испугалась. Девушка, читающая о любви, всегда думает, что делается прозрачной.
— Руди, я поняла финал «Фауста», — поспешно начала она. — Они все примирились с Богом, то есть с собой. Кроме Мефистофеля, конечно.
— А что думаешь об этом? — он закрыл глаза, легко припомнив:
Все быстротечное –
Символ, сравненье.
Цель бесконечная
Здесь, в достиженье.
Здесь заповеданность
Истины всей,
Вечная женственность
Тянет нас к ней.
— Я думаю, все лучшее женского рода — Истина, Дружба, Мечта, Идея, Красота, Музыка, Любовь…
— Война, Подлость, Смерть… — насмешливо продолжил он.
— Все равно хорошего больше, — нахмурилась Ангелика. — Поэтому человек и примиряется с собой.
— Конечно, больше, ты права. Человек примиряется с собой, но не с другими. Если бы примирение было абсолютным, движение остановилось бы и мы получили бы на нашей прекрасной, неистовой планете тухлый небесный рай. Ты только вообрази — летали бы вокруг тебя херувимы с постными лицами, ангелы завывали хором, поливали тебя елеем, а на лицо нацепили бы вечную улыбку…
— По-твоему, пусть лучше летают аэропланы с бомбами, хрипят с трибун ораторы, льют на меня злобу, а на лице у меня пусть будет… то, что есть теперь?!
— А что у тебя теперь? Очень милая мордашка.
Она покраснела.
Рудольф зевнул. Он чуть не забыл, зачем зашел в библиотеку.
— Да, так вот, в раю скучно, а у нас на Земле хоть и весело, но опасно. Ты не сочти, что в моем подарке кроется какая-то угроза. Скорей наоборот. На Олимпе боги ходили вооруженными, а тебе предстоит жить именно там. — Он вынул из-за пазухи маленький пистолет Лея и протянул ей. — Возьми. Ты уже держала его в руках в Бергхофе. И не стреляла. Так вот, возьми и не стреляй никогда.