Плач богов
Шрифт:
– Не сомневаюсь!.. Пожалуйста… Я… я просто не знаю, что нужно делать мне.
Из его горла вырвется немощный смешок, а желание сгрести её в свои ревностные объятия так и вовсе побьёт все предыдущие рекорды со схожим безумием.
– Пока ничего, - но сократить до минимума последние меж ними дюймы пока не получится, поскольку оставлять её в исподнем не захочет. Для начала придётся отстегнуть помочи на поясе с подвязками, не спеша, чтобы не выглядеть напористым и нетерпеливым, да и сам пояс тоже, перед тем как развязать ленты панталон. К тому времени его собственная сорочка уже начнёт налипать к спине из-за усиленно проступающего пота, а первые капли испарины сбегать от шеи по ложбинке
– Можешь присесть на кровать, - голос тоже охрипнет и почти сорвётся, когда Эвелин не совсем уверенно вышагнет из упавших на пол вещей и панталон, по существу оставшись уже в последнем элементе нижнего белья.
В тот момент её смелости останется лишь завидовать, поскольку сдерживать себя Хейуорду будет стоить неимоверных сил и титанического терпения.
– Только присесть? – она сама скинет туфли, видимо, мечтая уже спрятаться под одеяло и хоть как-то унять нервную дрожь во всём теле. Но всё же присядет на ближайшую к ней сторону более-менее сносно заправленной постели.
– Пока да… - и всё это время он не отведёт от неё поплывшего взгляда, даже когда будет стягивать через свою голову собственную рубашку, а потом на пару минут присаживаясь у её ног, чтобы освободить те от тонкой вязки шелковых чулок.
Поймёт ли с каким упоением он будет впитывать чувствительностью своих пальцев нежнейший бархат её кожи? Её пугливую дрожь (возможно неожиданно сладкую) от его прикосновений к её оголённым голеням и ступням. И конечно же шокированные мурашки, которые выступят эдакими предателями на ещё совсем недавно гладкой поверхности.
Может поэтому и не сможет сдержаться. На несколько секунд накроет её холодные, чуть ли не кукольные пальчики с нижней частью ступней своими широкими, горячими ладонями и припадёт губами к одной из коленок. А она ахнет, почти затрясётся, не зная, что делать и о чём просить. Вцепиться в пододеяльник задышав во всю грудь и явно сдерживаясь, либо от страха, либо от собственных желаний что-то вытворить в ответ.
А он заскользит губами чуть выше, к более чувственному участку ноги, к основанию внутренней части бедра, бесстыдно вдыхая её запах и совершенно не скрывая собственных откровенных целей. И естественно захочет большего, как только уловит тонкий, едва уловимый аромат женского естества, смешанный с запахом влажной ткани, который ударит в голову похлеще ядрёной порции шотландского виски. Как тут не озвереть и сорваться?
– Вот теперь можешь ложиться.
– На спину?.. А сорочка? Её надо снимать? – с того, каких стоило ей мучений произнести последние слова, можно писать целую картину. Но он лишь мягко улыбнётся, осторожно поглаживая ей ножки пока только до коленок, надеясь данными жестами хоть как-то успокоить растревоженную скромницу. Знала бы она, каким ошеломляющим соблазнением выглядели все её действия и в особенности выражения лица.
– Если не хочешь, то не нужно. Она мне не помешает. Во всяком случае, только скроет твою наготу.
– Это плохо или хорошо? – ещё и щёчки зардеются более ярче, а губы так и вовсе запылают маковым оттенком, под цвет растёртых мужским фаллосом нежнейших складок девичьего лона.
Догадывалась ли она, какие картинки рисовало его похотливое воображение?
– Главное, чтобы комфортно было тебе. Хотя, да… Для меня лучше, когда тело полностью открыто. Это возбуждает до предела. – и будто в подтверждение своим словам, примется расстёгивать пояс и ширинку да своих брюках.
Эвелин ничего так и не ответит. Банально не сможет, оцепенев где-то на пол пути к центу кровати. Так и зависнет в скованной
Вроде бы и мощные, но на деле весьма хрупкие косточки ключиц; впечатляющий объём натруженных тяжелейшей работой плеч, не менее округлые бицепсы, упругие крылья мускулистой груди и целый ряд мышечных «подушечек» поверх рёбер и центрального рельефа живота. И всё это покрывает тончайший слой бронзовой кожи, испещрённой то там, то здесь ветвистыми змейками вздутых вен, особенно на руках и нижней части торса. Может ещё тёмные пунктиры тонких волосков на изгибах локтей, игривым росчерком у тёмных сосков и более густой линией от впадинки пупка – указательной дорожкой вниз к пока ещё прикрытому лобку.
И, похоже, ей всё равно мало, даже не смотря на то, как зашивается от страха её мечущееся в груди сердечко и как мгновенно в жилах вскипает кровь, приливая к коже и к некоторым участкам тела (как наливаются томной тяжестью груди, покалывая в сосках ошеломительной негой и отдаваясь мучительной пульсацией между стиснутых стыдливым жестом ножек). Да! До дикости мало!
Она ведь не просто замерла и смотрит так неотрывно. Она для этого сюда и пришла! Чтобы увидеть, познать и попробовать, выбрав того, к кому тянулась все эти недели всеми своими тайными помыслами, вопреки прошлым убеждениям и страхам. Но если желания и те же фантазии можно хоть как-то скрыть от окружающего мира, только как это сделать от себя? Когда происходящие кошмары наяву буквально толкают от отчаянья к краю бездны, неосознанно выбирая менее опасный «выход».
Что она могла ему сказать? Правду? И как бы она тогда звучала?
«Я пришла сюда, чтобы лишиться невинности с человеком, образ которого не отпускает мою грешную память вот уже сколько долгих дней и ночей. Мысль о том, что мне придётся после свадьбы лечь в постель с нелюбимым и откровенно противным для меня мужем убивает практически буквально. Сводит с ума. Заставляет искать выходы, коих не существует. Поэтому я и здесь. Пришла отдаться тому, к кому так неуёмно тянется моя бренная плоть, мечтая познать с ним физическую близость, как птица, прожившая с самого рождения всю свою жизнь в тесной клетке, тянется к небу за окном. Рвётся и телом, и душой узнать, что же это такое, летать в такой невозможной высоте…»
Нет, в её голове на тот момент не будет никаких мыслей. Она уже будет лететь (или падать), расправляя крылья и захлёбываясь вихревым потоком чистейшего воздуха – то ли животворящего неба, то ли смертельно губительной бездны. Превышенные дозы адреналина будут шипеть в висках и частично ослеплять глаза. Память с остервенелой жадностью ловить каждое движение и открывающийся фрагмент совершенной картины. И чем неожиданней они окажутся, тем сильнее охватит сердце и оцепеневший разум неподдельным восхищением.