Плач богов
Шрифт:
Остановится уже и не сумеет, пока не насытится влажной глубиной чужого ротика с ответными движениями губ и язычка под его откровенными проникновениями. Пока не вырвет несколько несдержанных стонов и всхлипов из её горлышка, имитируя бесстыдный акт соития этим немыслимо откровенным поцелуем. Даже когда состояние эрогенного возбуждения дойдёт до нереальных пределов, будет насиловать её рот, едва ли осознавая, что творит, но не прерываясь. Сытясь, торжествуя и завоёвывая по праву каждый уголок то ли её раскрывшейся ему навстречу души, то ли столь желанного тела (но скорее, и того, и другого).
Не заметит, как прижмёт её к стене, как перекроет все пути к отступлению, пусть и понимая, что в этот раз сбежать
– А ты… - прервётся только раз, когда поймёт, что сил терпеть уже не осталось, а задирать ей мокрые юбки и путаться в её панталонах, чтобы сделать всё по-быстрому и наспех – покажется неприемлемым даже для него. И то, ещё не сразу отпустит, прижавшись лбом к её влажным волосам над лобной костью. Желание вновь припасть к губам Эвелин, потемневшим до цвета спелой вишни, будет таким же сумасшедшим, как и в момент поцелуя. – Ты действительно… этого хочешь?
Как бы сильно он её не жаждал и как бы не сходил с ума, всё равно не сможет переступить через то, что ещё оставалось в нём от человека разумного и в каком-то смысле ответственного. Какими бы он её до этого эпитетами не называл и не мечтал «отомстить» за ту ночь, не мог он вот так просто с лёгкой руки вписать её в один ряд к таким красавицам, как её кузина София Клеменс. Он чувствовал меж ними разницу слишком глубоко, почти физически, ещё с первых моментов знакомства с обеими. Может как раз она и рвала его здравый рассудок на части своим противоречием, делая его желания нестерпимыми, а восхищение буквально религиозным?
На вряд ли он сделает что-то немыслимое, вопреки своим принципам, именно с ней. Да скорее вобьёт в свои яйца пару гвоздей, чем рискнёт причинить ей боль!
– Не остановишь ли, как в тот раз? Я же просто озверею… Ты хоть понимаешь, по какому сейчас ходишь краю?
– Только если не сделаешь мне больно. – она тоже хороша. Вцепится в его запястья своими немощными пальчиками у своего лица, без страха в распахнутых до предела глазах всматриваясь в его совершенный лик профессионального охотника. Будто и впрямь способна читать чужие мысли и даже направлять в нужное ей русло.
– Но почему?.. Почему я?
– Потому что я так хочу… Хочу тебя.
Глава сороковая
Кажется, после этих слов в голове помутнеет окончательно, а желание разорвать её, подобно бешеному зверю, превзойдёт все предыдущие разы до немыслимых пределов. Чем невинней жертва, тем слаще её кровь, а ежели ещё и не отравлена другими руками и прикосновениями…
Но он как-то это чувствовал или же распробовал ещё той ночью – её совершенную чистоту. А её вкус и запах? Он не мог ошибиться уже во второй раз, пусть к ним и примешивались едва уловимые эфиры тропического дождя. Не поэтому ли он не находил в себе сил не думать о ней и не жаждать? Как можно не мечтать о таком ангеле и о её невинной плоти такому ненасытному хищнику, как он, познавшему стольких и столько? Не мечтать погрузиться в её девственное лоно и вкусить самый сладкий и запретный на земле плод?..
Дыхание выравниваться так и не собиралось, вместе мощными рывками сердца, да он практически этого и не замечал, когда не вполне осознанно скользнул ладонью по её шее вниз эдаким жадным порывом собственника, который проверяет реакцию своей женщины на интимные жесты её мужчины. Оттолкнёт или нет, либо ещё ближе прильнёт и затрепещет. Даже мокрое платье не помеха со скрытым под ним корсетом. Без труда определит её грудку, неспешно очерчивая упругий холмик и сдерживаясь
– Мне надо тебя раздеть… - услышит собственных голос с трудом его узнавая, в то время как в голове будет долбить раскалённой жилкой лишь одна одержимая мысль. – Догола…
Её щёки и скулы вспыхнут будто нездоровым румянцем от его сиплого… нет, не предложения. И уж конечно не шутки.
Она впервые опустит взгляд, задышав чаще, но переспрашивать или что-то говорить в ответ не станет. Просто возьмёт и повернётся к нему спиной, не совсем изящно и слегка пошатываясь. Покрывало, накинутое им до этого на её плечи, с едва слышным шелестом соскользнёт по платью и упадёт к её ногам безжизненной тряпкой. Она даже голову опустит или склонит… И предстанет в тот момент такой хрупкой и беспомощной, что его самого полоснёт по сердцу, словно реальными лезвиями десятков ножей. Удержаться не сможет. Припадёт к её выступающим позвонкам губами и жарким дыханием, с жадностью слизывая влагу дождя с острыми гранулами сводящего с ума вкуса, почти с животным ликованием вбирая беспомощное «сопротивление» мурашек, проступивших на её чувственной коже под его языком. Очертит несколько крупных «бусин», пока пальцы с привычной лёгкостью пройдутся по ряду частых пуговок, высвобождая те из неудобных и слишком мелких петелек. Но ему не впервой справляться с подобным препятствием, чего не скажешь о теле, скрытом за этой нелепой бронёй из мокрых шелков и корсетных пластин. Кажется, он лишь впервые заметит цвет платья – пастельный оттенок то ли жёлто-розовый, то ли персиковый, сильно потемневший от влаги. Белый тоже будет не белоснежно ярким, словно дождь намеренно изуродовал столь чистые цвета, дабы выделить совершенство скрытого под ними тела.
Сложнее, наверное, будет отнять свои губы от её шеи и нежного подъёма трапеции, чем прервать пересчёт мелких пуговиц. От её пьянящей кожи и обособленного запаха, от которых будет сильнее кружить голову и острее пульсировать нестерпимыми судорогами по всей длине перевозбуждённого члена. Руки сами сделают то, что делали уже не одну сотню раз, но не с таким осязанием, как сегодня: стянут с её предплечий не длинные (всего до локтей) рукава с безжизненно обвисшими воланами кружевных манжет. Она ему даже немного поможет, ощутимо вздрагивая и неосознанно покачиваясь в его сторону, как к единственному здесь непреодолимому притяжению, окутывающего её со спины спасительным теплом чужой близости.
Платье осыплется мокрой тканью вслед за покрывалом более слышным шелестом, и Эвелин вновь обхватит себя за плечи, заметней задрожит, но не обернётся, а он и не додумается останавливаться. Уже не сможет, даже понимая, насколько ей сейчас страшно, пусть при этом всеми силами пытается это скрыть. Не то, что ему будет на это плевать. Нет… Чем быстрее он приучит её к своим рукам и касаниям, тем легче будет обоим. Поэтому и не станет прерываться или же медлить перед следующим действием. Торопливо пройдётся по крючкам нижнего лифа, распустит шнуровку корсета, после развяжет ленты нижней юбки-кринолина и отстегнёт явно неновую подушечку турнюра.
К тому моменту её дрожь усилится и пальцы вцепятся в предплечья ещё крепче, но это нисколько не помешает снять с неё целый ворох наслоенных «одежд» и нелепых приспособлений. Всё, что на ней останется – дневная сорочка и панталоны, если не считать туфель и подвязок для белых чулок.
– Если всё-таки сомневаешься или боишься… - ему придётся заставить её обернуться к себе лицом и поднять на него взгляд. До какой бы одури и полного помрачения рассудка он её не хотел в эти минуты, ему всё равно требовалось знать, что она не оттолкнёт его в нежданный момент и не окатит отрезвляющим душем из очередных шокирующих обвинений.