Плач Агриопы
Шрифт:
– Откуда? — Павел, от неожиданности, ударил по тормозам. Сзади взвизгнул чей-то клаксон.
– Мы их не видели из-за этого мастодонта, — Людвиг показал на восьмиколёсник. — Тут ещё целый выводок серых.
Действительно, за огромным фургоном дежурили ещё три бригады инспекторов ГАИ. Как ни странно, ускорившийся джип так никто и не остановил. Павел видел, как его задние габаритные огни удаляются с приличной скоростью. Что же касается катафалка, в окно Павла уже стучала пухлая рука инспектора.
– Едете порожняком? — Как только Павел опустил стекло, на него дыхнула физиономия гаишника. Лица
– Нет, — Павел неуверенно покачал головой.
– Везёте тело? — Казалось, промокший и усталый гаишник удивился. — На ночь глядя?
– Там мой брат, — Встрял Людвиг. — Я хочу его похоронить дома, завтра, до заката. Это наша религия. Мы должны торопиться.
– Извините, — инспектор смахнул с носа большущую дождевую каплю, — я задам неприятный вопрос: от чего скончался ваш брат?
– Сердечный приступ, — не моргнув глазом, сообщил латинист.
– Ещё раз извините, — гаишнику, похоже, нелегко давалась вежливость, — мне понадобятся документы. У вас есть свидетельство о смерти?
– Офицер! — Людвиг не скрывал возмущения, — Вы понимаете, о чём говорите? Мы — мусульмане, у нас нет нескольких дней на проводы покойного, как у вас, православных. Я сделал, что мог: выпрямил брату руки и ноги, подвязал подбородок, закрыл глаза и накрыл лицо. Положил ему на живот камень. Но мой брат ещё даже не обмыт, хотя умер уже пять часов назад.
– Я понял, — гаишник, нетерпеливым жестом, прервал латиниста, — Откройте заднюю дверь, мне нужно осмотреть машину.
Павел сидел молча и неподвижно. В голове у него промелькнуло: «Ну, вот и всё».
– Я жду, — человек с жезлом уже не скрывал раздражения.
– Дверь открыта, — выдохнул Павел. — Действуйте, как вам подсказывает совесть.
Павел прекрасно понимал бессмысленность побега, но твёрдо решил: без боя не сдастся. Он лихорадочно составлял план действий на следующие двадцать секунд: вот сейчас гаишник отойдёт от окна, направится к задней двери. Самое время рвануть с места, на манер скорохода. Применительно к «Линкольну»-катафалку, слово «рвануть» звучит нелепо, но — хотя б попытаться.
– Нота бене, — гаишник вдруг обратился к себе подобному. Худощавый инспектор, только что отпустивший «Ладу-Калину» весёлого жёлтого цвета, обернулся на зов.
– Что это? — бедственное положение, в котором оказался Павел, всё-таки не воспрепятствовало удивлению. — Что он говорит?
– Хм. Это работа для меня. Это Латынь, — также изумлённо отозвался Людвиг. — Означает: «Внимание!» Или, может: «Будь бдителен!»
Худощавый приблизился. Оба инспектора быстро о чём-то переговорили в свете фар «Линкольна», потом худощавый остался на месте, — перегораживая «Линкольну» дорогу, — а второй отправился к задней двери катафалка, вновь процедив что-то непонятное.
– Кессанте кауса, кессат эффектус, — расслышал Павел.
– С прекращение причины прекращается действие, — прошептал латинист. — Что за чертовщина! Эта болезнь… грипп… она что — превращает всех в умников? Откуда мент знает классическую Латынь? Это точно — полиция? ГАИ? ГИБДД? Как там они называются сейчас?
Гаишник
Павел, наконец, разглядел его — увидел всего, целиком, в круге света.
Тот был высок, хорошо сложён. От слякоти с небес его защищал плащ с капюшоном. В этом капюшоне голова просто-таки тонула. Но — странное дело — на месте физиономии, вместо полукруга темноты, был свет.
Не свет фонаря. Не эффект, какой создаёт светоотражающая ткань.
Это походило на туман, посеребрённый лунным лучом. Но луна не была в этот час настолько сильна, чтобы истребить темноту под капюшоном полицейского плаща.
Это было странно. Но что-то ещё смущало Павла. Что-то удивляло его в офицере.
Какая-то несуразность. Какая-то нескладность в одежде, неувязка в обмундировании.
Форменные ботинки, тяжёлый «служебный» плащ, полосатый жезл, с которого стекают струйки дождевой влаги. А ещё… длинная палка за поясом. Как черенок лопаты. Там, где у других правоохранителей подвешена кобура, у этого… меч?..
Павел ошалело наблюдал, как гаишник, вооружённый мечом, с длинной чёрной рукоятью и круглой гардой, прошествовал мимо водительской кабины к задней двери «Линкольна».
Он едва сдерживался, чтобы немедленно не надавить на газ.
Словно угадав это его желание, худощавый гаишник-заградитель повелительным жестом потребовал не покидать машины, — и тут случилось нечто неожиданное и странное.
Сперва за спиной хлопнула задняя дверь кадиллака.
Потом — с серебристым, режущим звуком — меч выпростался из ножен. Павел не видел этого — но слышал: и звон лезвия, вырвавшегося на волю из узилища, и крик ужаса, исторгнутый «арийцем».
Это было, как неотмолимое проклятие. Когда сильный человек кричит вот так — жалобно и страшно — диссонанс в музыке сфер становится невыносим. Даже пытка не может перейти грань. Когда переходит — часть мира рушится в Тартар — и так до тех пор, пока разложение не поглотит жизнь целиком.
«Ариец» вскрикнул лишь раз — а Павел, позабыв, что ещё недавно костил того психом, бросился вон из кабины — на выручку.
Но худосочный правоохранитель — с силой, недюжинной для такого заморыша, — подскочил к кабине, — прихлопнул — как сваркой приварил — дверь. Остановил Павла. Напрасно тот бился мухой о стекло: ему не удавалось даже щёлкнуть замком — тот, отчего-то, заклинился намертво.
И тут опять сменились декорации.
Как будто ураганный ветер подул — и пригнал новый ужас — или новое чудо!
За спиной, перекрывая рокоток двигателя «Линкольна» и уличный шум, послышалось тяжёлое уханье, похожее на шум крыльев огромной птицы. Потом Павел увидел, как странно исказилось лицо гаишника, замершего перед катафалком. Тот словно бы стал свидетелем чего-то невероятного, но не верил своим глазам. Скорее всего, ближний свет фар «Линкольна» слепил его, потому инспектор прислонил к бровям руку «козырьком» и отступил с дороги, чтобы обеспечить себе лучший обзор. Тем временем позади «Линкольна» раздались крики людей, какие-то отрывистые команды, кто-то завопил: «Огонь!» Несколько сухих щелчков — должно быть, выстрелов, — не заставили себя ждать. Худощавый гаишник тоже вытащил табельное оружие. Он бросился на шум. Дорога перед «Линкольном» оказалась свободна.