Питомник
Шрифт:
Все, что говорилось и делалось в подвале, было страшной тайной. Люся путалась, даже если во сне видела это. Мама Зоя предупреждала, что добрый Лоа и злой Бака контролируют сны. Никто никогда за пределами подвала не обсуждал дискотеки. Утром все отправлялись на пробежку в рощу, потом делали зарядку во дворе. В любую погоду, даже в лютый мороз, купались в бассейне. Потом завтракали. После завтрака начинались занятия. Учителя приходили домой. В конце каждой четверти сдавали экзамены в лобнинской школе, всегда получали отличные оценки. С Люсей изредка занималась сама мама Зоя, по учебникам вспомогательной школы.
Она не понимала, как можно ударить живое существо, ведь куда ни попадешь кулаком или ребром ладони, везде больно. Когда при ней ладонью разбивалась деревянная доска, она зажмуривалась, отворачивалась и тихонько вскрикивала. Ей все казалось, что бьют не по мертвому, а по живому. Ведь с доской никто не будет драться, на ней только тренируются, чтобы ударить потом человека по шее или по голове.
Руслан звал ее в свою комнату, закрывал дверь и всегда говорил одно и то же: «Давай-ка, что ли, покажу тебе пару приемчиков, только ты разденься, голышом удобней».
Она раздевалась, она была послушной девочкой и не хотела, чтобы он сердился. Голую, дрожащую, в мурашках, потому что в комнате у него всегда было холодно, он валил ее на ковер, легко, как тряпочную куклу. От жесткого ворса чесалась кожа. Руслан повторял хриплым шепотом:
«Тихо, тихо…» Но кричать она не собиралась. Только сначала ей было больно, только в самый первый раз, а потом она с замиранием сердца ждала, когда он позовет, закроет дверь и прикажет раздеться.
Иногда то же самое ей приходилось делать с Толиком и Вовкой, но с ними было совсем иначе. От них она сильно уставала, потому, что сразу двое — это тяжело и стыдно. А вот с Русланом другое дело, с ним получалась настоящая любовь. Стоило ему посмотреть на Люсю, прикоснуться к ней, и все ее тело наливалось тяжелым жаром. Она сладко, медленно таяла, как долька шоколада во рту.
Осторожно высунувшись из-под одеяла, она тихонько погладила целлофан на конфетной коробке, которая так и лежала на тумбочке непочатая. Стрельба и крики улетучились сами собой.
Она соскользнула с койки, подошла босиком к окошку и стала сквозь решетку смотреть, не щурясь, на солнечный свет, бьющий сквозь темную зелень. Из листьев и солнечных пятен складывались интересные узоры, то возникал кораблик, то игрушечный мишка.
Глава 25
Близнецы Ира и Света шли по Тверской и жадно ловили свои отражения в зеркальных витринах. На этот раз они были одеты одинаково: эластичные мини-юбки, маечки на тонких бретельках, босоножки на высокой мягкой «платформе». Продублированы были даже украшения, тяжелые серебряные серьги с овальными лунными камнями, массивные медальоны на белых кожаных шнурках.
На Пушкинской площади к ним привязались двое кавказцев. Первый, молодой, жилистый, с очень темной кожей и светлыми глазами, произнес
— Девушки, можно вас на минутку? Второй, постарше, маленький, толстый, в трикотажных шароварах и шелковой пестрой рубахе, подхватил еще громче, с грубым акцентом:
— Падажды, кырасавыцы-умницы, падажды, хочишь тысачу баксов? Слюшай, такой красывый, сыразу двэ, и совсем одинаковый!
Не оборачиваясь, они пошли быстрей, но кавказцы тут же обогнали их и преградили дорогу.
— Достали, черножопые, — оскалившись, процедила Ирина.
— Что ты сказала? Повтори! — тихо прохрипел жилистый, и лицо его стало еще темней, а глаза сверкнули белым огнем.
— Ребята, извините, мы спешим. — Света одарила их ласковой, сладкой улыбкой, при этом незаметно, но больно пихнула сестру локтем в бок.
— Павтары, сука, — маленький вплотную подошел к Ирине, попытался ухватить ее за тонкую бретельку и царапнул по коже грязным ногтем.
— Отвали. — Ирина улыбнулась так же сладко, как сестра, и саданула толстяка коленкой в пах. Тот задохнулся, открыл рот, выпучил глаза. Одновременно вскрикнул и хрипло выругался жилистый. Он получил точно такой же удар от Светы.
Сестрички развернулись и, взлетая на упругих платформах, рванули галопом прямо через Тверскую, лавируя между гудящими машинами. Они пересекли проезжую часть за несколько секунд, даже постовой гаишник не успел их заметить. Кавказцы метались, провожая их оглушительным матом, жилистый бросился на мостовую, но визг тормозов огромного джипа и трель милицейского свистка слегка охладили его. Маленький сплюнул и хрипло произнес по-чеченски:
— Ладно, Хамзат, никуда не денутся.
— Запомню, найду, из-под земли достану, — прорычал Хамзат.
Сестры между тем спустились в подземный переход.
— Совсем, что ли, крыша съехала? — мрачно спросила Света. — Только разборки с черными нам сейчас не хватает.
— Ненавижу, — Ирина скорчилась, как от кислого, и передернула плечами.
— Расслабься, — Света сияла очки, — не гримасничай, морщины будут. И вообще, приведи себя в порядок. У тебя помада размазалась.
— Слушай, хватит! — Ирина сняла очки одновременно с сестрой. Их движения были почти синхронны, но они не замечали этого. — Дело сделаем, пойдем в «Макдоналдс».
— Гамбургер хорош только тогда, когда выпадает из руки убитого обывателя, — отчеканила Ирина, не глядя на сестру.
Остановившись у витрины сувенирной лавки, она достала косметичку, оскалилась перед большим зеркалом и принялась аккуратно, не спеша, подкрашивать губы. Света прошла дальше, не оглядываясь, но шаг все-таки замедлила. Ирина догнала ее у входа в торговую галерею. Стеклянные двери бесшумно разъехались. Сестры ступили на эскалатор, поднялись на второй этаж. Там было пусто и холодно, работал кондиционер, в дорогих бутиках скучали продавщицы и охранники. Цены здесь были такими, что даже объявления о скидках до шестидесяти процентов почти не привлекали покупателей. Сюда приходили побродить, поглазеть, и только изредка попадались среди нормальных зевак-бездельников деловитые сумасшедшие, готовые выложить пятьсот долларов за хлопчатобумажную маечку и тысячу за мятый льняной пиджачок, вернее, за фирменные этикетки, за несколько букв на крошечном кусочке подкладочного атласа.