Питер

Врочек Шимун

— Прости, командир. Скажи: бато-ончики.

Иван молчал.

— Ну же, говори…

Орлов вздохнул.

— Да что ты с ним возишься. Стреляй уже! У нас дел море — зашиться и больше.

Сазонов покачал головой, продолжая смотреть на Ивана поверх револьвера.

— Нет. Пусть он скажет. Не гнильщика какого убиваем… живую легенду практически. «План Меркулова», ага.

— Срать я хотел на твою легенду. Вадим, я…

— Пусть скажет, — лицо Сазонова блестело от пота. — Говори, — приказал он Ивану. —

Иначе я тебе обещаю: я вернусь и пристрелю твою Таню.

— Вадим! — Орлов повысил голос. — Хватит!

— Говори! — приказал Сазонов.

Иван выпрямился. Похоже, пришло время платить по счетам. Хорошую я себе смену воспитал… Вот Косолапый бы за меня порадовался.

— Хорошо, — сказал Иван. — Готов, убивец? — улыбнулся с ненавистью. — Мои любимые конфеты: бато-о… — Иван прыгнул.

Все повторяется… В какой-то момент ему даже показалось, что он успеет…

Выстрел.

Опрокидывающийся потолок. Ржавый голос Трубного дерева в темноте: «Ты не вернешься. Никогда».

Вспышка.

Часть II

Колыбельная

ночью ветер не качнет колыбель твою раз уж мама не придет, я тебе спою у хороших мальчиков есть своя кровать но и тем, кто был плохим тоже надо спать Колыбельная / On The Nickel /, Tom Waits (вольный перевод Д. Сергеева)

Глава 9

Хозяин туннелей

Ложка стучит по жестяной стенке банки, собирает остатки застывшего твердого жира и вкусной мясной жижи. Ам, говорит он, ням. Ложка ныряет в рот, касается гнилых пеньков, сильный язык мощно выбирает из нее содержимое, ложка делает зык-к об остатки зубов и выныривает. Снова банка…

Стоматологов в метро нет.

Есть цирюльники — вроде тех шарлатанов из учебника истории, что дергали зубы и заговаривали раны, ушибы и ссадины. Только еще хуже.

Есть еще военмедики с Площади Ленина.

Но даже им он не доверяет. Ибо не фиг.

Когда тебе пятьдесят один, можно задуматься и о смерти.

Впрочем, зачем? Старик покачал головой. Ложка нырнула в банку, он услышал характерный скребущий звук, нащупал кусок мяса, аккуратно отделил. Теперь зацепить его… так, есть… пошел, пошел. Он аккуратно, чуть ли не филигранно вынул кусок говядины из банки и донес до рта.

Практика — великая вещь.

Кусок мяса упал на язык, он ощутил чувствительной

его частью волокна и холод мяса, подержал так, впитывая ощущения. Он почти видел сейчас этот кусок. И кусок был прекрасен.

Теперь разжевать. Сок потек из мяса, одинокие зубы встретились с древними волокнами — и перемололи их. Врешь, не возьмешь.

Дожевав мясо до резиновости, усилием воли проглотил. В дело все сгодится.

Следующая ложка пошла. Стук жести.

Отличная все-таки штука — армейский НЗ. Тушенке уже лет тридцать, а она вполне ничего. Ностальгический вкус. Словно ему опять двадцать с чем-то, он сидит в руддворе и метает тушенку. После заброски на него всегда накатывал дикий голод.

И жажда.

Да, жажда. Сейчас бы немного темного пивка. Трезвыми тогда по туннелям никто не ходил, моветон-с. Идешь и смотришь, где, чего и как. Экстрим. Да и вообще — он отправляет в рот следующую порцию, задумчиво жует — кому-то надо было увидеть все это собственными глазами…

Кто же знал, чем все в итоге обернется?

Пригодились и санузлы, и гермы, и фэвэушки, и дизеля.

Тогда ходил и думал — интересно, как все это будет выглядеть, если заработает…

Все заработало. Хотя лучше бы не.

Жаль только, увидеть не удалось.

Он вздрагивает, неловкое движение, и следующий кусок вылетает из ложки. Твою маму!

Для того, чтобы увидеть, — нужны глаза.

А с глазами вышла фигня.

Но зато по звуку он теперь легко определяет, куда упал кусок мяса. Эхолокация не хуже, чем у летучих мышей.

А в память намертво вбиты схемы туннелей, бункеров, коллекторов и развязок. Мысленно ткни пальцем, и развернется карта. Вот туда бы сходить… и сюда, там теперь открыто наверняка… и еще здесь бы посмотреть…

Но что теперь увидишь? Он сидит некоторое время не в силах пошевелиться. Чертовы глаза. Как глупо. Глупо и обидно вышло…

Проходит минута, другая. Наконец спина его распрямляется. Снова мерный стук ложки по жести. Звук работающих челюстей.

Завтрак туриста, блин.

Завтрак диггера.

* * *

«Петербург… Ленинград то есть — самый несоветский город Советского Союза. Его в этом смысле может переплюнуть только Таллинн. Две „н“ на конце. Вот такая фигня».

Так, кажется, говорил Косолапый?

Ленинградская готика.

Зыбкость, серость, слякоть, туман, неопределенные, размытые контуры, мелкий дождь. Выплывающие из тумана дома. Выцветшие фасады. Статуя Медного всадника на громовом камне.

Гуляющий по ночам бронзовый Пушкин.

Забитый, теперь даже ночью, Невский проспект. Брошенные сгнившие иномарки.

За серым, наплывающим волнами туманом скрывается нечто страшное…

Иван идет по Невскому, считая кофейни.

Один. Кофейня «Cafemax».