Питер
Шрифт:
Основные запасы на поверхности разграблены ещё в голодные годы. Тогда диггеры работали каждую ночь. Да и не диггеры пытались.
Иван отхлебнул из кружки и закашлялся. Горячий, чёрт.
Теперь взгляд на часы. Прошло всего двадцать минут.
Н-да. Иван тяжело вздохнул.
Тут чокнуться можно.
В момент X газ под давлением распространился с помощью вентиляционных систем Маяковской по всей станции.
В момент X + два часа силы Альянса перешли в наступление. Они обнаружили, что большая часть бордюрщиков совершенно не способна
Тяжёлая пехота адмиральцев зажала их тупик и перебила всех до единого. Вспышки огнемётов. Вонь от сгоревших трупов заполнила туннели…
Василеостровцы загнали в межлинейник последний маленький отряд.
— Мы сдаемся! — крикнули оттуда. — Не стреляйте!
Кулагин посмотрел на Ивана. Что мол, будем делать? Газ ещё остался?
Иван кивнул: нормально всё. Кулагин стянул противогаз, выпрямился, сложил ладони рупором:
— Бросай оружие! Выходи с поднятыми руками!
К ногам Кулагина, заскрежетав по граниту, вылетел 103-ий «костыль». Вслед за ним полетели ещё стволы.
Иван стянул противогаз с мокрого лица.
Всё было кончено.
Маяковская и Восстание сдались на милость победителей.
Глава 8
Изменник
Иван сел на пол, прислонился спиной к бетонной стене. Режущий свет ламп здесь почти не чувствовался, Ивана прикрывала от них странная конструкция из алюминиевых труб — что-то вроде передвижной площадки. Обычно с таких площадок меняли лампы в световом карнизе. Сейчас она была закрыта брезентом, и Иван был ей за это благодарен. Тень башни разместилась у его ног.
Иван вытянул ноги, откинулся к стене. Спина занемела, словно превратилась в один большой ком мокрой глины. Движение лопатками. Иван застонал сквозь зубы. Болело всё тело. Он двинул головой — вставая на место, щёлкнул позвонок.
Дышать здесь было особо нечем: бетонная пыль, резкий, отчётливый привкус пороховых газов, кисловатый запах немытых горячечных тел. Вонь страха и ненависти.
Сегодня денек выдался ещё тот. Будьте вы прокляты, чёртовы бордюрщики! Иван откинул голову, прислонился затылком к шершавой стене. В ушах заиграл аккордеон. Спокойствие. Спокойствие, которого он не испытывал с тех пор, как лежал на Василеостровской, положив руку Тане между ног. Таня. Мысли исчезли, остались где-то там, далеко, сейчас же в затылке Ивана была уютная темнота. Безмыслие.
Саднило горло. Иван сглотнул. Простыл, что ли? Или (Иван перекосил рожу) наорался за сегодня. Всё, отдыхаем. Отдыхаю. Отдыхаю. Продлить этот момент. Мы победили. Всё. Конец. Мы победили.
Какой ценой, это уже неважно.
Сейчас посидеть так, в тени, потом идти разбираться с караулами, приказами, зачистками и прочим. Иван почему-то вспомнил испуганные, провалившиеся в себя лица пленных бордюрщиков. А не надо было наш генератор брать… Злость не возникала. Какая-то усталая досада. И осадок.
Словно сделал что-то не совсем правильное…
Не думай. Отдохни.
Наверное, мы в чём-то правы,
Может быть, не в метро? Иван зажмурил глаза и затрясся в приступе то ли плача, то ли запоздалой дрожи. В животе свело мышцы. Сейчас, ещё чуть-чуть и всё пройдет. Пока никто не видит. Мышцы свело так, что казалось, они скрутились в узел и никогда не раскрутятся обратно.
Всё.
Иван стиснул зубы, откинулся. Блаженная расслабленность разлилась по телу. Иван чувствовал, как вытекает из него тёмным потоком животная, чёрная ярость. Освобождает тело.
Мы дали вам шанс.
— Командир! — окликнули его. Иван отозвался не сразу, дал себе эти две секунды в блаженной темноте. Открыл глаза. Лицо почему-то горело, уши тоже. Что за фигня?
Заболел что ли? Этого не хватало. Иван помнил про эпидемии, когда станции закрывались, а в любого человека, появившегося в тоннеле, стреляли без разговоров. Замкнутая система. Любая серьёзная эпидемия — и всё, конец человечеству. Иван хмыкнул. Открыл глаза.
Над ним стоял Солоха.
— Чего тебе? — Иван изогнул брови.
Солоха качнулся с ноги на ногу. С его долговязой фигурой это выглядело комично, как цирковой номер. Человек на ходулях. То цирковое представление… Артисты приезжали бродячие. Девушка на шаре, жонглеры, угадыватель карт. Фокусник. Кстати, что-то давно их не видел. Странно, обычно они полный цикл по метро совершают — сами циркачи рассказывали, что это у них привычное дело. Как того белобрысого звали? Синьор Антонелли? Антон, точно.
— Там фигня, — лицо Солохи изогнулось, как от зубной боли. — Блин. Чистая фигня, командир.
Иван подумал минуту. Назад бы в темноту, вспоминать про артистов. И та тоненькая на шаре — какая она была, да…
— Пошли посмотрим на твою фигню, — сказал Иван и начал вставать.
Всплеск красок в тишине. И шара бесшумный полет под свод станции.
Розово-коричневые ромбы. Иван вспомнил: та девочка на шаре была в обтягивающем трико с розово-коричневыми ромбами. Тоненькая, гибкая. Не такая уж юная, кстати. Играла музыка. Бродячие артисты привезли с собой китайский магнитофон, замотанный изолентой и скотчем, в нём что-то изредка щёлкало, перебивая музыку (цирковой марш, именно таким Иван его себе и представлял. Разухабисто-грустный, с литаврами), но зрителям было на это наплевать. Василеостровцы смотрели представление. Девочка изгибалась на шаре, потом прыгала на натянутой проволоке, ходила на руках, огромный силач с выбритым простоватым лицом поднимал её на ладонях, ставил на плечи. Она закидывала ногу за голову… выгибалась.
Аплодировали. Станция взрывалась, словно что-то трескалось — то ли купол станции, то ли платформа под ногами. И Иван понял, что до этого была почти мёртвая тишина, то есть, наоборот, совершенно живая тишина, протянувшаяся между зрителями и артисткой. Звали её Элеонора фон Вайскайце. Лера. Когда после выступления Иван подошел сказать «спасибо» (на самом деле увидеть её поближе, рассмотреть, уже тогда зрение у него начинало садиться), то увидел в чертах её гладкого лица, в уголках глаз едва заметные, словно проведенные иголкой, морщинки.