Питер
Шрифт:
— Ерунда, до свадьбы заживет, — ответил Иван автоматически. И только потом вспомнил.
— А, — сказал он. — Смешно вышло.
— Вот-вот, до свадьбы, — сказала Таня. — Ты ещё не забыл? Нет? Странно. Кстати, — она мгновенно переключилась. — Ты уже померил костюм?
Блин, точно. Иван даже проснулся на мгновение.
— Конечно, — соврал он.
Про костюм он всё-таки умудрился забыть. Ночь ещё та выдалась, тут вообще всё забудешь. Ладно, утром успею, решил Иван. Поставлю будильник на пораньше. Поспать хотя бы два часа, иначе вообще
А завтра целый день гулять. Церемония.
Вот бы, подумал Иван, проснуться, а всё уже кончилось. Терпеть не могу эти ритуалы. Одно дело — гулять на чужой свадьбе, совсем другое — на своей. Это почище вылазки на поверхность.
А вспомнить хотя бы, как они тогда с Косолапым тащили дизель? Это же сдохнуть можно, как тащили…
— Ты спала сегодня? — спросил Иван.
— Конечно. — сама безмятежность. Явно врет.
— Угу. Врунишка.
— Мне надо идти, ещё кучу дел надо сделать…
— Вот-вот, — сказал Иван. — Иди к своему Борису.
— Он хороший! — сказала Таня. — Почему ты его не любишь?
У всех свои недостатки, подумал Иван. Я сжигаю карбидом тварей и целую бывших, Таня балует раскормленного грызуна.
— У нас с ним вооруженный нейтралитет. Мы тебя друг к дружке ревнуем.
— Ваня, он кормовое животное!
— Нас жрут, а жизнь идёт, — согласился Иван, закинул руки за голову. Угу. Чёрта с два она позволит съесть своего любимчика. От усталости голова кружилась. И палатка вокруг тоже кружилась. Но приятно.
— Я с тобой посижу минутку, — сказала Таня. Присела на край койки, коснулась его тёплым бедром.
— Ладно, посиди минутку, — согласился Иван милостиво. Не открывая глаз, вытянул руку и положил Тане между ног. Тепло и уютно. Впервые за столько времени к нему вернулось спокойствие. Я там, где и должен находиться, подумал Иван. Зевнул так, что испугал бы крокодила. — Я не против.
— Нахал!
— Я тигра видел, — сказал Иван сквозь сон. Хотел ещё что-то добавить, но уже не мог, плыл сквозь призрачные слои, проваливался сквозь подушку и пол вниз, и в сторону, и опять вниз. И это было правильно.
— Спи, — велела Таня. — Завтра трудный день…
Иван открывает глаза. В палатке темно. Он встает — на нём почему-то камфляж и ботинки. Иван выходит из палатки и останавливается. Где я?
Платформа с рядами витых чёрных колонн. На стенах барельефы. На стене название станции на букву «А», но Иван никак не может его прочитать. Но главное он понимает.
Станция — другая, не Василеостровская. И здесь никого нет. Совсем никого. Пусто.
Иван идёт по платформе.
У платформы стоит состав.
В одном из вагонов виден свет. Иван идёт туда. Стекла выбиты, ржавые рейки обрамляют оконные проёмы. По некоторым признакам можно угадать прежний цвет вагона — он синий. Сиденья раньше были обтянуты коричневой искусственной кожей. По белёсым закопченым стенам вагона пляшут тени от свечей — здесь сквозняки. Ветер, пришедший из тоннелей, продувает вагон насквозь, перебирает редкие волосы
На коленях у большой мумии — маленькая. Свернулась клубочком, кисти скрючены. Когда человек умирает, сухожилия высыхают и укорачиваются. Именно поэтому у большой мумии и у маленькой мумии — одинаковые вывернутые кисти. Словно они плывут по-собачьи. Ещё у них одинаковые натянутые улыбки. Это тоже сухожилия. И смерть.
Большая мумия держит на острых коленях спящую маленькую.
В руке у большой мумии — толстая зажженная свеча. Пламя подёргивается от сквозняка. Пальцы в потеках парафина.
Вокруг первой мумии и маленькой мумии — десятки таких же мумий. Все сиденья заняты.
Рядом с каждой большой — по одной, иногда двум маленьким.
У каждой из больших мумий в руке — по свече. Пахнет тлением и горелым парафином.
Вагон горящих свечей.
Иван заходит внутрь и останавливается.
Вагон материнской любви.
Говорят, по инструкции о бомбоубежищах, женщин с детьми до двенадцати лет запускали заранее, ещё до объявления сигнала «Атомная тревога». Они имели право оставаться на самой станции или в поезде, стоящем у платформы. И они остались. Все. У Ивана комок в горле. Потом он видит то, чего не замечал раньше. Сквозь кожу мумий кое-где пробиваются серо-голубые побеги. Это похоже на проросшую картошку. Иван протягивает руку…
— Не трогай, — говорит голос.
Иван поворачивает голову. Перед ним стоит высокий старик. Глаза у старика мерцают зеленоватым огнём, как у давешнего тигра.
— Другая экосистема, — говорит старик. Смотрит на Ивана; глаза его начинают оплывать, точно свечи, стекают по щекам парафиновыми дорожками. — Понимаешь? По… — лицо старика вздрагивает и проваливается куда-то внутрь…
— Меркулов!
Его трясли за плечо. Иван открыл глаза, чувствуя невероятный, чудовищный испуг. Проспал.
— Проспал?! — он вскинулся. В голове застрял мокрый тяжёлый кирпич. По ощущениям, Иван вообще спал не больше минуты. Его затрясло. — Где? Что случилось? Cвадьба?! Что?!
Резкость не возвращалась. Иван видел над собой только размытый тёмный силуэт — и не мог сообразить, где находится и что от него хотят. Сердце билось болезненно и часто.
— Меркулов, тебя к коменданту! — сказал тёмный. — Срочно!
Василеостровская была освещена только дежурными лампочками. Деревянно шагая вслед за проводником, Иван пытался понять, сколько сейчас времени. Много он спал? Опять ночь уже, что ли? Как на многих станциях, где сохранилось подобие порядка, на Василеостровской искусственно поддерживали разбиение суток на день и ночь. Днём работали лампы дневного света, их гудением заполнялась тишина, ночью переходили на дежурное, от аккумуляторов. Иван поморгал, пытаясь избавиться от тумана в глазах. Чёрта с два. Там плохо ему давно не было.