Письма Президента
Шрифт:
Вопреки устоявшейся традиции, район не стал городским «дном». Как ни странно, но всё отребье предпочитало селиться поближе к центру. Этому способствовала и близость к промышленной зоне города, и огромный торговый порт, один из крупнейших в России, до которого от центра города было рукой подать.
Несмотря на то, что местные именовали свой район «Лабиринтом» – из-за хаотичности застройки и почти полного отсутствия номеров на домах, нужный адрес нашли быстро. Помог Стерн, хорошо знавший дорогу.
«Лексус» вкатил во двор и остановился неподалёку от детской «песочницы».
– Мы на месте?
Получив утвердительный кивок журналиста, тут же выпрыгнул из салона. Быстро огляделся по сторонам, оценивая обстановку – и только после этого открыл дверь, помогая Стерну выбраться из машины.
– Мне – с вами? – деловито осведомился водитель – та ещё горилла! Туп, как обезьяна, но исполнителен и могуч, почти как Терминатор! Однако Стерну он нравился куда больше телохранителя!
– Не помешает, – солидно кивнул ему Стерн и зашагал к нужному подъезду. У двери телохранитель обогнал его – и первым шагнул в тёмноту.
Ещё два дня назад вся эта перестраховка ничего, кроме усмешки, у Стерна бы не вызвала. Но после того, как он узнал о письмах – в душе поселилась осторожность. Как говорится, лучше быть трижды предусмотрительным – и жить долго, чем плевать на всё – и не увидеть рассвета!
В подъезде не горела ни одна лампочка, и ощутимо воняло кошачьей мочой.
Стараясь не дышать носом, Стерн поднялся на второй этаж и остановился у знакомой двери.
– Пришли! – почему-то шёпотом сказал он и потянулся рукой к звонку.
Телохранитель вдруг резко толкнул журналиста в сторону и вжался в стену. Водитель, поднимавшийся последним, ничего не понял, но тоже среагировал мгновенно. Стремительно повалился прямо на грязные ступеньки и затих. Только в выставленной вперёд руке грознул блеснул пистолет.
У Гарнича непрофессоналов не держали. На любую, быстро меняющуюся ситуацию, его люди реагировали адекватно: с той же неумолимой скоростью.
– Всем – тихо! – приказал телохранитель. Дипломат, до этого мирно болтавшийся в его левой руке, быстро раскрылся, превращаясь в защитную кевларовую накидку. Такая неплохо держит пистолетный выстрел в упор. Прикрываясь накидкой и держа перед собой неведомо откуда появившийся пистолет-пулемёт, кажется, «мини-узи», телохранитель стал осторожно подкрадываться к двери.
Только сейчас, очнувшись от ступора, Стерн увидел, что она была приоткрыта. Сердце сразу сжалось от тревоги. Алиса Сергеевна никогда не держала двери открытыми – даже когда к ней приходили гости и она выгоняла их курить на лестничную клетку.
Осторожная была женщина. И крайне осмотрительная. Поэтому открытая дверь в её квартиру могла означать только одно – у Алисы Сергеевны начались неприятности. Из тех, что чреваты летальным исходом.
Среда, 7 июля 2000-го года. Москва, Новый Арбат, утро. Художественный салон «Эпицентр Росы»
Фотовыставка Амалии Ройзман, откровенно говоря, не произвела на Анатоля Дейча того шокирующего эффекта, на который рассчитывала художница. Да и гости разглядывали творения «мировой знаменитости», как скромно именовала Амалию
А постоянно устраиваемые здесь вернисажи, выставки и прочие авангардные изыски известных творцов служили всего лишь красивой упаковкой всему происходящему. А творцам – ещё одним способом напомнить народу о себе. Здесь, так сказать, совмещали приятное с полезным.
Несмотря на излишнюю эпатажность фотоэкзерсисов Амалии, сдержанность посетителей можно было найти и иное объяснение.
По мнению Анатоля, хотя и не высказанному вслух, дабы никого из присутствующих не обидеть, русский человек настолько свыкся с насилием за последние десять – пятнадцать лет, что лицезрение обугленных тел и выколотых глаз на снимках Ройзман не способно было вызвать у него ничего, кроме равнодушия и вежливого цинизма. Это тебе не благополучные страны Евросоюза, готовые рыдать над мало-мальски крупной слезинкой какого-нибудь заморыша из африканской провинции.
О чём атташе по вопросам культуры посольства Израиля в Москве (сам в прошлом – её житель в четвёртом поколении) в весьма деликатной форме не преминул сообщить Амалии.
Однако мировая знаменитость только руками на него замахала:
– Господин Дейч, вы глубоко ошибаетесь! В Европе люди рыдали над этими шедеврами! А уж в России – этой стране страданий, моё искусство, как никогда понятно широкой публике! Да вы полюбуйтесь сами! – и она картинным жестом, словно Ильич с броневика, показала на молоденькую девицу, застывшую возле одной из фотографий. Девушка моргала, пытаясь что-то вытащить из правого глаза. По её щекам потоком текли ручьи слёз.
– Видите? – торжествующе воскликнула Ройзман. – Какие сильные эмоции! Нет, так чувствовать мои картины могут только по-настоящему ранимые натуры, к тому же, сильно разбирающиеся в искусстве!..
«Скорее, линза у девули полетела, – подумал Дейч, – или соринка под веки попала…»
Но, не желая обидеть соотечественницу, дипломатично признал: – Вообще-то, некоторые ваши вещи – это что-то! Признаться, они тронули даже мою суровую натуру чиновника!
– Какие именно? – сразу оживилась Амалия, и Анатоль только вздохнул про себя. Ох, уж эти творцы!
Любая критика – даже конструктивная, действует на них, как красная тряпка на быка. А вот от лести становятся милыми – ну что твой Санта Клаус накануне рождественских праздников!
Однако, чтобы не расстраивать Ройзман, пришлось наугад ткнуть пальцем в первые попавшиеся фотографии. Благо висели они рядом.
Художница расцвела:
– У вас тонкий вкус, господин Дейч! «Перцепция» и «Опус номер шесть» – мои самые лучшие работы! Вы не представляете, сколько времени и сил они у меня отняли!.. – Амалия ещё что-то говорила, но атташе её уже не слушал. Его глаза внимательно перебегали по лицам посетителей галереи, ища нужного человека.