Письма из Ламбарене
Шрифт:
Мне привозят матроса, который уже едва дышит. Как и все, он решил попытать счастья в лесоторговле; на заготовке леса он пробыл всего несколько недель, подхватил тяжелую пневмонию. Очень скоро он умирает у меня на руках. На груди у него татуировка: «Нет в жизни счастья».
В больнице для негров лежит один мужчина, который, работая на лесозаготовительном участке, пострадал от упавшего дерева: ему раздробило на три части бедро. Терпеливо покоряется он необходимости лежать и держать ногу на вытяжении под большим грузом и начинает уже поправляться. Когда у меня бывали такие больные раньше, мне приходилось отказываться от этого испытанного метода лечения из-за того, что они не соглашались лежать спокойно; вместо этого я вынужден был накладывать им гипс.
Последнее время я каждое утро вызываю на перевязку «человека-леопарда». Это тихий юноша, на которого ночью, когда он спал у себя в хижине, напал леопард. Зверь вонзил ему когти в правое плечо, но тут же его отпустил:
Поправился также и Нгонде, больной сонной болезнью, для которого нам пришлось сооружать изолятор. Так как родных у него нет и вообще неизвестно, откуда он родом, он останется у нас и будет моей «правой рукой». Главная работа его — это починка крыши, и в этом деле он мастер. Как только ему стало получше, он сказал мне:
— Ты меня вылечил, а теперь купи мне жену.
На это я не пошел. Но ему вручается копилка, с помощью которой он может скопить требуемую для покупки жены сумму. С тех пор как он сделался кровельщиком, он переменил имя и хочет, чтобы его звали не Нгонде, а Амброзиус.
Госпожа Херман и мадемуазель Арну настолько любезны, что на заходе солнца среди дымящихся очагов и кипящих горшков совершают в больнице вечернее богослужение. Разговор о прочитанном отрывке из Библии затягивается иногда надолго. Однажды некий негр, совершеннейший дикарь, упрекнул мадемуазель Арну за прочитанное ею место, где говорилось, что никто никогда не видел бога. Он сказал, что это неправда. Он своими глазами видел однажды бога в лесу.
Только что, вечером, когда я это писал, меня вызвали в негритянскую деревню, расположенную на другом берегу реки, умоляя вернуть к жизни новорожденного младенца. Нахожу его голым и холодным как лед на руках у старух; на тельце у него всевозможные коренья. Через полтора часа мне удается добиться, что он начинает ровно дышать. И тут же я беру с отца его обещание, что он подарит мне пятьсот обутов и что я через две недели их смогу получить. Моральные устои мои дрогнули. Как в детстве всякий раз, когда в гости к нам приходила тетка, я спрашивал ее, не принесла ли она мне подарка, так теперь выпрашиваю я у каждого, кому приходится иметь со мной дело, обуты или еще что-нибудь. Моя мечта — покончить наконец со строительством и иметь право остаться только врачом, больше не вымогать у туземцев обуты, не быть больше десятником, который отрывает людей от приготовления пищи, гонит их на принудительную работу и который, зная все их уловки, направленные на то, чтобы уклониться от всякой работы, старается их перехитрить. Но до этого еще далеко.
Миссионеры в Талагуге были так добры, что раздобыли для меня в нескольких деревнях, расположенных в верховьях реки, где нет такой оживленной торговли лесом, три тысячи обутов. Больше чем за сто километров вверх по течению приходится мне посылать мое каноэ, чтобы привезти этот необходимый мне материал для покрытия крыши! Только для того чтобы подняться вверх по реке, гребцам моим требуется три дня. А за один раз каноэ может привезти только от шестисот до восьмисот обутов.
Того, что я достаю ценою таких усилий и таких затрат, хватает лишь на починку старых крыш и на покрытие нового больничного барака. Мне настоятельно необходимо обновить крышу моего дома и барака из рифленого железа, где помещается лаборатория и операционная, но от всего этого приходится отказаться. Поэтому я с большой тревогой ожидаю наступления периода торнадо.
Дожди становятся все сильнее. То, что в этом году не было сухого сезона, большая беда. Сделалось невозможным корчевать и выжигать лес и после этого засаживать новые участки банановыми деревьями. А это означает, что нам предстоит голодный год.
Пока вода стоит высоко, туземцы не могут также устраивать большой рыбной ловли. Ни у кого не остается запасов копченой рыбы, которая раньше в течение месяцев возмещала недостаток мяса. Католической миссии, которая обычно бывает всем обеспечена, едва удалось набрать пять сотен маленьких карпов для учеников школы. И вот настоятель миссии, отличный стрелок, храбро отправляется охотиться на гиппопотамов. Взяв с собой двенадцать школьников, он едет в места, где они водятся, и затрачивает целый день на дорогу. А это означает, что им придется провести ночь на песчаном берегу или даже среди болот. Может статься, что после двух- или трехнедельной охоты им придется вернуться ни с чем, а может быть, их большое каноэ, переполненное копченым мясом гиппопотамов, отяжелев, чуть ли не
Боюсь, что в рассказе моем я слишком много внимания уделил прозе африканской жизни. Но что у кого болит, тот о том и говорит.
Тот, кто, живя в таких условиях в Африке, хочет делать людям добро, должен бороться за то, чтобы все эти повседневные трудности, как малые, так и большие, не подорвали его сил и чтобы работа продолжала быть для него вечной радостью. Для этого далекие друзья его тоже должны иметь представление о прозе африканской жизни. Тогда они смогут понять, какое это для него благо — получить свидетельство их далекой любви.
Не могу закончить этой главы, не поблагодарив горячо всех тех, кто своей принесенной от всего сердца лептой принял участие в моем деле. Выдержать работу в Африке и великое бремя материальных забот было бы свыше моих сил. Отсюда, из этой глуши, я с восхищением пожимаю руку всем тем, кто лептой своей принял на себя всю тяжесть моих материальных забот, и заверяю их, что, будучи их посланцем, я с помощью этих средств могу здесь сотворить много добра. Как радостно мне, что, положившись на верных друзей, я могу создать здесь запасы медикаментов и перевязочных средств и обеспечить себя досками и рифленым железом, чтобы в будущем не тратить сил на возведение недолговечных построек и на приобретение непрочного материала! Как счастлив я также, что могу купить для моих больных достаточное количество риса! Не могу даже выразить словами, как много значит для живущих здесь людей то добро, которое я могу сотворить благодаря предоставленным в мое распоряжение средствам. За эти месяцы мне удалось спасти несколько жизней и избавить немало людей от боли и от мук. Туземцы знают, что больница, которая делает им столько добра, поддерживается некими европейцами, которые хотят быть к ним милосердными. В трогательно нескладных и вместе с тем прекрасных словах не раз просили они меня передать заморским друзьям, как глубоко они им благодарны.
Тетрадь вторая. От осени 1924 до осени 1925
III. Поздняя осень и рождество 1924
С тех пор как я послал друзьям первую тетрадь моих «Писем из Ламбарене», большим событием в моей жизни явилось то, что у меня теперь есть второй врач и помощник. Мечта эта исполнилась скорее, чем я мог надеяться. Начиная с 19 октября мой земляк эльзасец Виктор Нессман разделяет со мною мою работу. [65] Это сын эльзасского пастора, учившегося в свое время со мною в Страсбурге.
65
Начиная с 19 октября мой земляк эльзасец Виктор Нессман разделяет со мною мою работу. — Нессман Виктор (ум. в 1943) — врач, родился в эльзасском селе Вестхофен. Окончил медицинский факультет Страсбургского университета. Пробыл в Ламбарене с середины октября 1924 до конца февраля 1926 г. Возвратился в Европу. В Страсбурге работал также и хирургом, сочетая врачебную работу с административной: опыт, приобретенный в Ламбарене, ему в этом помогал. В 1939 г., когда началась вторая мировая война, был мобилизован как военный врач. Во время немецкой оккупации Франции остался вместе с женой и четырьмя детьми на юго-западе страны в маленьком городке Сарла, где работал в госпитале. Во второй половине декабря 1943 г. был арестован гестапо. Его отвезли в Лимож и подвергли пыткам, требуя, чтобы он выдал французских патриотов. Был забит насмерть. Обстоятельства его гибели стали известны от его соседа по камере (Woytt Secrettan U. Victor Nessmann. — Cahiers, 1958, II, p. 17; Grabs R. Albert Schweitzer. Halle (Saale), 1962, S. 159-161).
Помощь подоспела вовремя. Я больше не в силах был нести одновременно двойное бремя — быть и десятником, и врачом. Как я страдал оттого, что не имел возможности довести до конца лабораторное обследование больных, которое необходимо было углубить, ибо даже при максимальном напряжении энергии мне на это не хватало ни времени, ни сил! А сколько беспокойства причиняла мне мысль, что, применяя в своей практике сильнодействующие и опасные средства, которых требует лечение тропических болезней, я не мог в достаточной степени проследить за состоянием каждого больного! Сколько раз мне надлежало обратиться за советом к микроскопу или пробирке, а я этого не делал! Да и к хирургическому вмешательству я прибегал только в самых крайних случаях и далеко не всегда, когда это было необходимо.