Письма для ДАМ

Смолев Даниил

Сидеть на даче безвылазно — тошнотно. Потому раз в неделю я поднимаю задницу с вольтеровского кресла и еду в Москву заниматься английским. По такой-то жаре, представьте! Недавно с преподавательницей мы обсуждали happiness (счастье, по-нашему). И она — очень милая дама — крайне смутилась, когда я заявил, что вообще-то горемычен. Перед ней лежал лист с заданием, где надлежало поставить галочки над цацками, способствующими счастью: «money», «good job», «good car», «big house» etc. Лист как бы невзначай она сунула обратно в сумку, а оставшийся урок мы посвятили сорокалетнему разносчику газет Джефу.

Потому что больно. Потому

что счастье так пронзительно, ошпаривающе (так невербально), что даже не длится. Оно — в божьей коровке, в бородавке на безымянном Галином пальце — когда-то мной расцелованной, а теперь, скорее всего, выжженной доктором; в ознобе, когда женщина идет сквозь снегопад и одна на свете знает, что в ее утробе — постоялец; в иконе Рублева, где грудного Спасителя, конечно, распнут, но Он все-таки сгибает под одежей ножку — как в па.

(Действительно, давайте лучше о Джефе…).

В фильме Тарковского «Зеркало» герой спрашивает героиню: «Тебе кого больше хочется: мальчика или девочку?». И она, естественно, не отвечает — закусывает губу, смотрит в небо. Звучит музыка. Я здесь всегда трясусь (да, Дмитрий Анатольевич, я бываю истеричен), у меня уверенность, что ее грудь наливается молоком под платьем, и это — все равно что пропотеть миррой. Скорее всего, Терехова не испытывала ничегошеньки подобного, лежа на сырой летней земле, но если материнство и можно измерить, то это — the top, absolutely (она — Мария, по-нашему).

Счастье табуировано, затерто, спрятано за семью печатями от президента. Трудно быть публичным человеком и при этом иметь лицо дауна. А счастливые — всегда как дауны, разве что слюни не пускают. Но мне хочется пожелать нам этих невыносимых приступов…кочевряжиться, быть беременной под снегопадом, стать бородавкой на чьем-то пальце. Наверное, радость эту сопроводит позор, и в конце концов нам объявят импичмент.

Выгонят из града. Или выжгут. Ну и что!

…зато мы никогда не станем тем парнем Джефом, который дебил без причины.

Сгибает ножку.

Яблочная боль

(Глава пятая, в которой герой — сущий дитятя)

— Все картины здесь мои, — хвастает сестра перед соседкой! — И «Бабочки», и «Мыша», и «Букет», и «Мама». Только тетенька не моя, ее кто-то другой рисовал.

Еще бы! «Тетеньку» рисовал (чего уж мелочиться — живописал) Леонардо да Винчи, зовут ее Мадонна Литта, и она — МОЯ. Исторически сложилось так, что оригинал произведения выставляется в Эрмитаже, а на павлово-посадской даче экспонируется репродукция. Не по-другому. Зато дороже этой зеленоватой подделки для меня полотна не сыскать, и рыдать я готов только по этой «тетеньке». Не иначе как так.

Мне восемь или уже побольше. Третий день не перестают дожди. Вялые, глухие. Вчера ток не отключали (странно это!),

но бабушка на всякий случай дернула телевизор из розетки — собиралась гроза. И как в воду глядела. Нас всех разбудил сильный-пресильный удар, раскатистый. Папа выбежал на улицу, как был выбежал, в одних трусах. Промок, конечно. Сказал, молния в яблоню шандарахнула. Всю ночь я ворочался, ворочался все, с боку на бок вертелся, идти хотел на дерево глядеть — как это в него попало, и осыпались ли яблоки. Но с утра бабушка не пускает меня на улицу, пугает простудой. Я божусь, что галоши надену и плащ-дождевик, хоть тот и розового девчачьего цвета, — все равно надену. Просто, говорю, на яблоню посмотрю и вернусь, я ведь никогда не видел… Насупилась бабушка, но «что с тобой делать?». А нечего со мной делать — отпускает «НА МИНУТОЧКУ». Минуточки хватит, куда уж больше. Великая у меня бабушка, классная!

Дверь поскрипывает, попискивает, а за ней лежит кусок яблони. Молнией огроменную ветку срубило — в пять, нет, в десять рук толщиной. Яблоки на ней мокрые и широкие, им уже не созреть. Да и другим не созреть, потому что папа яблоню ВСЮ хочет теперь рубить. Из-за молнии проклятой.

Может, не надо, а? Жаль ее как-то.

На кроне черное пятно выгоревшее, а еще везде раскидана щепа, крупная местами. Над поляной пахнет пожаром. Я уже знаю, что от воды запах этот усиливается. Это я у папы сигарету стащил, и руки потом лишь с мылом от табачища оттерлись. Душистое было мыло, мягкое! Может, помыть яблоню, и тогда ее не спилят? Интересно, а она испугалась молнии? Я вот ночью вздрогнул даже, так испугался!

Трогаю обгоревшую крону — холодная. Ты мертва, яблонька? С пальцев летят на траву розовые капельки — или у меня подушечки пальцев поросячьи, или дождевик бликует. От рук тоже гарью несет. Но это ничего, это можно, это не табачище. Пора уже домой идти, МИНУТОЧКА истекла давно. Да и зовет бабушка, сейчас ругаться будет: «Д-а-а-а-ня!». Я вперед рвусь, галоша скользит на влажном яблоке, и я падаю. Хоть бы бабушка этого не заметила с кухни, хоть бы… Занавески там кружевные, плотные.

— Посмотрел? — спрашивает.

— Посмотрел, — бурчу и скидываю девчачий плащ.

А теперь побыстрее в кровать, укутаться в одеяло и в собачку. Подвинься, Келли, слышишь, дура! Мордочку свою поднимает сонную, мол, потревожили. А у собачки моей кошачьи глаза! Обнимаю ее, глажу рыжие ее уши.

Мол, яблоне ведь не больно?

Келли отворачивается, она действительно тупая. Может, та женщина на картинке знает? Эй, женщина, Вы в яблочной боли разбираетесь? Хотя зря я это. У нее ребенок, ей не до моих вопросов. Вот младенец точно в курсе: у него глазенки умные, кудряшки, как у Пушкина. Да только он сиську сосет и говорить едва ли умеет. Сиська большая и хорошая. Что ты уставился-то? Я постарше тебя буду, так что не воображай! А за окном все каплет из трубы — прямо в бочку. Она еще вчера наполнилась, из нее выплескивается давно. А Келли храпит, у нее на пузе кудряшки вьются, точно как у малютки на картине. Вот все он про «яблочную боль» знает, выдавать секреты не хочет. Что ты вылупился? Молчишь, да? Ну и молчи, Господи.