Пилот на войне
Шрифт:
Я сделал глупое лицо и наконец убрал руку от пилотки (все это время я продолжал отдавать честь).
— Ну что, Андрей Константинович, поздравляю. Геройство твое оценили. — Командир упер руки в боки и снова оглядел меня, покачивая головой из стороны в сторону.
— Служу России!
— Это понятно, что России, — тут Бердник залез в нагрудный карман и достал какой-то пакетик. Потом исследовал карман брюк, и на свет божий появилась коробочка. — Так, «смирно» ты и так стоишь… Короче говоря, только что из штаба прислали. Лейтенант Румянцев!
— Я!
— За
Мама дорогая! Я аж вспотел, а палуба закачалась под ногами, пока командир сноровисто снаряжал мою грудь серебряной звездой на георгиевской ленте.
Тяжела была та звездочка!
Сколько в ней слито!
Какая же смысловая концентрация в этом серебряном значке! К полу клонит!
Но это был еще не конец.
— Снять погоны!
Я снял.
Из пакетика появились две звездочки, каждая из которых устроилась поверх просвета в компанию к двум имеющимся! Бердник ловко пристегнул мои крылатые погоны на место.
— Вам присваивается внеочередное звание старшего лейтенанта Военно-Космических Сил Российской Директории!
И вот тут я закричал:
— Ура! Ур-р-ра!
А совсем не «Служу России», как полагалось. Уж очень все вышло неожиданно.
Умеет огорошить отец-командир. А товарищ Иванов умеет не забывать. (Я был уверен, что нынешние звезды нашли меня так быстро благодаря спецуполномоченному СО.)
Хорошо это или плохо?
Бог его разберет.
— Ну-ну, Румянцев! Смотри не лопни! — Бердник увесисто хлопнул меня по плечу, едва не сбив с ног. — Сегодня с тебя причитается, сам понимаешь. Звезды обмыть надо, традиция такая!
— А можно? — спросил я.
— Сегодня — можно, — ответил каперанг. — Потому что завтра в 12.00 мы перебазируемся на «Дзуйхо».
В сотый раз скажу: детоксин важнее холодного термоядерного синтеза, разработки единой теории поля, открытия X-матрицы и детонации люксогена с выделением пространства дробной размерности.
Мы обмыли.
Согласно традиции я метнулся на камбуз и раздобыл там спиртяги, отвратительной настолько, что похмелье набрасывалось при одном лишь взгляде на сей раствор. А мы это пили. Особенно я. Три стакана, за каждую звезду по дозе.
И никаких последствий утром. Волшебная вещь — детоксин!
Утро.
В полдень, как грозил Бердник, мы двинулись к флуггерам, стартовали, чтобы сесть на борт родного «Дзуйхо», который и в лучшие-то годы непонятно как летал, а теперь, после всех жизненных передряг, которые принесла война, и подавно.
Итак: посадка, палуба, древний ангар, куда машины утаскивали тягачами.
Второе Гвардейское разрослось за полтора месяца. Не до штата, конечно. Мы больше не могли укомплектовать тяжелый авианосец, но легкий эскортник —
И нас бы раздергали, будьте благонадежны! Но гвардейский статус — это круто. Гвардейские части дробить не принято, для сохранения славных традиций.
Двенадцать торпедоносцев, двадцать штурмовиков и тридцать пять истребителей плюс пять аборигенов. Итого семьдесят две машины. А ведь «Дзуйхо» по штату принимает всего шестьдесят пять флуггеров… вообразите, что творилось на ангарной палубе!
Наши космические колесницы выстроились в нарушение всех мыслимых норм. Чтобы хоть как-то нас обслуживать, все торпедоносцы вывели на полетную палубу. Иначе теснота просто не позволила бы подъезжать заправщикам, ремплатформам и тэзээмкам.
Время вывода в космос увеличилось чуть не в два раза. Катапульты не могли справиться с возросшей нагрузкой по уставному распорядку, да и старт осложнялся тем, что здоровый кусок флуггерного парка вынужден был мариноваться в ангаре, пока полетная палуба обслуживала первую половину.
И это, кстати, было хорошо.
Это значило, что нас не собираются использовать в первой линии. Только не с таким временем реагирования! Это, в свою очередь, значило, что шансы заработать два на полтора ощутимо сокращались.
Прилетев, не успел я покинуть «Дюрандаль», как сразу наткнулся на Семена Симкина, старого заслуженного мичмана техслужбы.
— Здорово, Семен!
— Здорово, Андрей!
— Ты меня из скафандра вывинчивать собрался?
— Ага, жди! Это вон, — взмах рукой в сторону, — пускай салабоны вывинчивают. Я пришел флуггер принимать.
— Слушай, Семен, который раз я тебе машину сдаю? Это ж не сосчитать! С самой Академии!
— Молодо-зелено, — проворчал Симкин. — Сколько тебе лет? Двадцать три? Ты повкалывай с мое на галере, вот тогда будешь знать, что такое «не сосчитать». Вылазь давай! Некогда болтать — вон вас сколько поналетело на мою седую голову!
Семен обвел разъемом дефектоскопа наш ангар. Тесновато, не поспоришь. Машины стояли крыло в крыло, консоль в консоль, с нарушением элементарной техники безопасности. Из-за леса шасси, подведенных рукавов питания, трапов не видно было противоположной переборки!
Технички катались впритирку. Как до сих пор никого не задавило, оставалось лишь изумляться. Слышался авторитетный мат, кто-то требовал сварку, угрожая рапортом, а над всем скопищем возвышался одинокий и печальный инженер-капитан Хомский, стоявший на технической галерее, уронив руки на перила.
И люди, люди, люди…
— Чего встал, Румянцев? — Симкин воткнул разъем наручного планшета в электронные потроха и вовсю общался с «Дюрандалем».
— Оруженосца жду.
— Ага, давай жди. Сейчас они прибегут. — Он обернулся, чуть не загремев с трапа. — Видал сколько народу? Давай сам!