Пилот на войне
Шрифт:
Книга была чудо как хороша. «Вольный ветер» писателя Эдуарда Святозарова. Про приключения некоего пилота Митянина в… Тремезианском поясе! Пираты, частные концерны, агенты спецслужб, чоругские шпионы-андроиды — красота!
Святозаров — автор матерый. Уже лет тридцать штампует шедевры, а московское издательство «Фантастика и приключения» приделывает к ним такие голографические иллюстрации, что закачаешься.
Испытанный… э-э-э… «шедевропис» насочинял такого забористого бреда, что я, как человек в Тремезианском
Особенно порадовал чоругский андроид в образе девушки, влюбившийся в главного героя. Про такие мелочи, что действие происходит на заре освоения Тремезии, то есть самое малое полвека назад, а Митянин летает на истребителе РОК-12 «Сокол» 2580 года рождения, я вообще молчу.
После первых двадцати страниц стало ясно, что автор в Тремезианском поясе никогда не был, как работают частные концерны не знает. Ну хоть тангенциальное ускорение от центростремительного отличает, и то хлеб.
При всем, написано просто здорово. Глаз не оторвать.
Ради очередной святозаровской нетленки я, между прочим, едва не дал в морду библиотекарю. Пошел в местный культблок, выписал себе том, автоматическая линия меня обслужила, и тут подрулил ко мне смотритель.
Высокий такой, крепкий мужик с погонами сержанта тыловой службы.
— Лейтенант! — сказал он. — Вы как собираетесь книгу возвращать?
— Не понял? — Я в самом деле не понял. — Как обычно: вот книга, вот формуляр. Пришел, отдал.
— Да-а-а… — Тыловик выбрался из-за стойки. Стойка скрывала услужливый автомат и планшеты, точнее, терминалы, с каталогами, формами заказов и так далее. — Много вас таких. Наберут казенного имущества и с концами!
Сержант встал рядом со мной, положив руку на «Вольный ветер».
— Много вас таких, — повторил он. — Вот уйдешь ты на вылет — и там тебя убьют. С кого потом книгу спрашивать?
Я оторопело воззрился на тыловика, так внезапно перешедшего на «ты» со старшим по званию.
— Как… убьют?
— Ну вот так, обыкновенным способом. Ты же пилот-истребитель? Ищи тебя потом!
— Что значит «ищи»? Я сам найдусь. Если, не дай бог, заработаю свои два на полтора, так всё казенное имущество поступит в распределитель.
— Мне делать нечего, лейтенант, как по распределителям из-за каждого жмура шастать? — Смотритель сильно растянул «е» в словах «мне делать нечего, лейтенант», отчего получилось особенно гадко. — Хочешь читать, садись в зале и наслаждайся! Или вали, у меня тут дел по горло!
Он ткнул пальцем мне за спину, где стояли столы и кресла. И попытался отнять книгу. Меня как ошпарило.
«Из-за каждого жмура», — я взбеленился. Вырвал глянцевый том из руки и прошипел:
— А ну, смир-р-рна! Ты чего, служба тыла, совсем нюх утратил?!
— Эй, ты чего?.. — Он попятился.
— Я сказал: смирно!!! Сержант, я сейчас наплюю на рапорт
— Ну-ка, повтори: «Мне делать нечего, кроме как из-за каждого жмура по распределителям шастать»! Повтори, не стесняйся! — Ствол в живот — это вовсе не голова, но тоже внушает.
— Да я… да я… казенное имущество, — заблеял библиотекарь.
— Будешь шастать, гад! За каждым! Понял, или повторить?
Позже я узнал, что сей воин…
Короче, во время боя за Глетчерный, когда клонские егеря перли на капонир, сержант занял место убитого оператора счетверенного пулемета в бронеколпаке и отстреливался до последнего цинка. Его пришлось силой уволакивать с боевого поста, когда патроны закончились. Рука на гашетке не расцеплялась.
И стало мне до ужаса стыдно. До поджимания пальцев в ботинках. А я тоже хорош, пистолетом козырнул — красавец, нечего сказать! Из-за сраной, прости Господи, книжки!
Хорошо еще я не начал хвастаться подвигом в узком кругу.
Но нельзя же и хамить так! Старшему по званию!
Вот жизнь, а?!
В общем, валялся я с боевым трофеем и вникал в хитросплетения судьбы пилота Митянина, когда раздалось шипение и дверь отъехала в сторону, обнажив коридор и фигуру капитана первого ранга Бердника.
— Григорий Алексеевич! — Я вскочил и вытянулся. — Товарищ командир авиакрыла, лейтенант Румянцев для дальнейшего прохождения прибыл!
Пилотку на голову, ладонь к пилотке. Мысль вертится вокруг мятой формы номер два — повседневной.
Бердник был в полном одиночестве, совершенно без сопровождения. Он обошел меня полукругом, оглядел и даже вроде как понюхал.
— При-и-ибыл. Ага-а-а… И куда вас носило до пятого мая, сокол?
— Не могу знать! — пролаял я и тут же поправился: — То есть не могу… э-э-э… сказать!
— Нет, ну вы поглядите! — Бердник аж руками развел. — Он не может знать, где его носило! А комкрыла, его, между прочим, ведущий, целый капитан первого ранга, понимаешь, тут за него в одиночку вкалывает, как папа Карло с Буратиной!
— Товарищ капитан… — но меня моментально оборвали.
— Ка-а-ак же ты мне надоел, Румянцев, со своим ГАБ, со своими секретами, со своей нестандартной биографией! Это, значит, в любую секунду у меня могут отобрать хорошего боевого пилота, на которого я рассчитываю, который, между прочим, должен прикрывать мою задницу! Ничего при этом не объясняя!
— Виноват, товарищ каперанг! — «Смирно», кажется, превратилось в «каменно».
— Если бы ты был виноват, я бы тебя наказал, Румянцев! А ты не виноват. Надо полагать, важное для Родины задание выполнял! С неизменным геройством!