Пилот-девица
Шрифт:
– На пути? У этой трубы? – переспросила перепуганная Василиса.
– Да-да, у трубы, – ласково улыбался чему-то своему сержант Бабур.
– А можно еще спросить? – киногенично хлопая ресницами, промолвила Василиса. – Почему вы, если у вас в руках такое мощное оружие, не перестреляете этих ужасных птиц?! Почему эти штуки жрут вашу землю? Пугают ваших детей?
Сержант Бабур помедлил с ответом – как видно, выбирал выражения покорректнее.
– Приказа не было стрелять. Вот в чем дело, – наконец вымолвил он. И, после недолгих колебаний,
– Я бы этого гада на красных шарах уже трижды из пулемета распилил... А на тех летающих исчадий Ангра-Манью напустил бы наши истребители! Но командование категорически не разрешает открывать огонь.
– Но почему? – в голосе Василисы звучали и недоумение, и возмущение, и даже обида ребенка, которого лишили мирового зрелища, где упитанное, импозантное добро с кулаками разбирает на запчасти всё еще могучее, но обреченное зло.
Сержант Бабур посерьезнел.
– Говорят, там, на орбите, соотношение сил пока не в нашу пользу. Этих гадов много, а у нас только шесть кораблей и меньше сотни флуггеров... Вот подтянем еще сил – тогда будем мускулами играть... А пока надо сидеть тихо и джипсов не провоцировать.
Последняя тирада заставила оживиться дядю Толю, который с безучастным видом дул горячий клонский грог с имбирем и жевал эвкалиптовую жвачку из солдатского пайка.
– Джипсы? Ты сказал джипсы? – спросил он у сержанта.
– Сказал, а что? Знаком ты с ними, что ли?
– Я-то нет, – как-то вдруг весь потух дядя Толя. – Но кореш мой, точнее как кореш... черт один... Чарли Небраска его звали... говорил, что безбашенные эти джипсы – как триста чоругов. Но чоругов – тех хоть иногда понять можно. А джипсов вообще хрен поймешь.
– Загадочные такие? – уточнил сержант Бабур.
– Вроде того.
Пока Василиса, дядя Толя и сержант вели эти содержательные разговоры, там, за пределами безопасного окопа, разворачивалась вторая часть драмы вторжения.
– Сержант, там фермеры приехали. Не желаете посмотреть? – осторожно осведомился рядовой Кумар, глядя на начальника своими выразительными восточными глазами.
– Не желаю, но придется, – проворчал сержант, выглядывая из окопа.
Разумеется, Василиса с дядей Толей тоже высунулись поглазеть.
Совсем недалеко от них, метрах в ста к юго-востоку, зеленел неправильный четырехугольник чудом уцелевшей фермерской делянки.
Делянка была засеяна высоким растением с пушистыми белыми стеблями и мелкими кремово-розовыми цветами. Если судить по полному отсутствию сорняков, сложному каркасу поливной системы и двум дорогим кибер-садовникам, это была наверняка очень ценная полевая культура.
Туда-то, к кремово-розовым цветочкам, и прикатили фермеры на своих тракторах.
Тракторов было три – престарелых, грязно-желтых, размалеванных криворукими сельскими мазилами.
Фермеров было пятеро. Два постарше, седобородых, два помладше, похожих на охранника Дастама как две капли воды.
Жестикулируя и выкрикивая что-то очень агрессивное, фермеры выстроили трактора неким подобием бастионного редута. И, похватавшись за ружья, заняли, так сказать, оборону.
Ветер дул от них в сторону пулеметного окопа. Судя по доносившимся обрывкам воплей, главным врагом фермеров был джипсианский комбайн – адская машина на пурпурных шарах.
– Так я и думал. Притащились сено свое охранять, – с печальной ухмылкой аристократа изрек сержант Бабур и ласково посмотрел на Василису.
– Это не сено, господин сержант, – робко вставил рядовой Кумар, – а наотарский женьшень, очень ценное растение. Килограмм сушеных клубней под тысячу динаров может потянуть у закупщиков.
На лице сержанта промелькнула гримаса удивления. Которую, однако, он быстро спрятал. Надо же казаться прекрасной даме всеведущим!
– Ценный? Тем хуже, – заключил сержант. – Значит переубедить крестьян не упорствовать в своих заблуждениях будет очень сложно.
– А на что их переубеждать? – пожал плечами потомственный пофигист дядя Толя. – Упорствуют себе и упорствуют...
Сержант хотел ответить дяде Толе, но внезапный и очень резкий маневр комбайна, который, казалось, мирно проползет стороной, заставил сержанта схватиться за бинокль и за рацию одновременно.
Эта сержантская рация имела режим громкоговорителя, которым и воспользовался Бабур. Надавив соответствующую кнопку, он грозно зарычал:
– Внимание фермерам на делянке наотарского женьшеня! С вами говорит старший сержант Бабур егерского корпуса "Атуран"! Я убедительно прошу вас отойти под защиту моих бойцов в окоп, который вы видите слева сзади от себя! Повторяю: внимание фермерам...
Старший из фермеров обернулся и, приложив ладони рупором ко рту, закричал, люто вращая глазами:
– Мы на своей земле! Никуда не уйдем!
Сержант понял, что психатаку надо бы повторить. Но в более мягкой форме – поскольку контингент явно не в себе.
– Друзья! Я не настаиваю насчет окопа! Можете оставаться там, где вам больше нравится! Но я предупреждаю вас: стрелять нельзя ни в коем случае!
– Если эта тварь сожрет наши посевы, мы разорены! Не указывай нам, что делать, солдат! – не менее люто прокричал бородатый фермер.
Василиса вздохнула.
Всё это было знакомо ей слишком хорошо.
Более того, произойди нечто подобное в окрестностях ее родного Красноселья, ее отец с братьями вели бы себя так же, как эти фермеры. О чем она и заявила во всеуслышание, хотя была уверена, что ее никто не слушает.
Правда, таких красивых и хорошо вооруженных егерей в Красноселье если бы кто и прислал, так только московиты. Но московиты еще за несколько лет до объявления муромской незалежности такими широкими жестами радовать сельчан отчего-то перестали... И об этом Василиса почла за лучшее промолчать.