Пилигрим
Шрифт:
Причем хорошей. Тебе уже в детстве прочили, что ты станешь великой балериной.
Да. И я стала.
Ее волосы разметались по плечам, доставая до груди. Когда пряди касались сосков, те твердели. Дора Хенкель велела ей не развязывать ленты, но Татьяна отвернулась и уплыла от нее прочь.
В воде была соль. Целебное средство, как сказал невропатолог. И еще «релаксант» — слово, которое Дора никогда раньше не слыхала. «Соль способствует ощущению
Графиня, безусловно, выглядела куда менее напряженной, сонно плавая в Саргассовом море своих волос. Дора снова, села и улыбнулась.
По словам доктора Фуртвенглера, Блавинская танцевала сперва в Санкт-Петербурге, а потом в русском балете Дягилева. Однако что-то случилось — доктор не сказал, что именно, — и через несколько месяцев после свадьбы с графом Блавинским ее карьере пришел конец. В том году она стала прима-балериной. Фокин специально для нее поставил хореографию, Стравинский сочинил музыку. Началась работа над декорациями и костюмами, однако что-то…
Что-то произошло.
Что-то произошло, и Татьяна Блавинская переселилась на Луну. Она говорила, что полетела туда, чтобы найти свою мать. Мою мать — Селену, богиню Луны…
Сами боги влюблялись в Селену. Но она полюбила смертного человека, и Селену изгнали из ее владений. Она обвенчалась со своим возлюбленным в присутствии русского царя! Так говорила графиня. Со временем у них появилось двое детей — Алексей Сергеевич и Татьяна Сергеевна.
Сперва все было хорошо. Судя по словам врачей, посколькуи доктор Юнг, И доктор Фуртвенглер прекрасно знали ее историю, Селена и Сергей Иванович жили в волшебной сказке,
Но что-то… что-то произошло.
Только никто не знал, что именно…
Доктор Юнг уверял, что графиня знает, однако не может или не хочет сказать. Доктор Фуртвенглер придерживался иного мнения. Он считал, что ничего не произошло. Просто графиня заболела, а потому ее надо лечить. И ее вылечат. «Время и терпение — вот что необходимо Татьяне Блавинской. Никто не живет на Луне. Это невозможно».
«На Луне, — сказала как-то Блавинская Доре Хенкель, мы все невесомы. Поэтому я так люблю воду. Я словно возвращаюсь домой и летаю туда-сюда…»
Что касается се мужа…
Нет.
Она не станет обсуждать свой брак. Детей у них не было. «Да и откуда им взяться?» — загадочно промолвила она.
Граф Николай Блавинский погиб. Его убили. Ходили слухи, что убийцей был ее отец.
Татьяна приоткрыла рот и поймала губами прядь волос. Сколько ни вглядывайся в клубы пара, там нет тех, кого она хотела бы видеть. Все, кто был ей нужен, исчезли. Остались только те, кого она видеть не хотела. Ее брат, отец, она сама.
Алексеи сунул руки под одеяло и сжал мои ступни, а кто-то…
Кто?
А
Но на что? На что? На что — на что — нa что?
Татьяна забил ась в воде, откусив в припадке прядь волос. Застонала без слов, судорожно ловя воздух ртом.
Дора Хенкель побежала к другому краю ванны..
— Графиня! Графиня! — Она не имела права крикнуть во весь голос, чтобы не взволновать других пациентов. — Скорее! — вполголоса позвала Дора. — Кто-нибудь! Помогите мне!
К ней подбежали санитар и другая медсестра.
Санитар залез в ванну и связал Татьяне руки. Графиня сучила в воздухе ногами и била его пятками. Однако он держал ее, пока Дора Хенкель с другой медсестрой не выволокли графиню из воды и не замотали в полотенца, соорудив из них подобие смирительной рубашки.
Татьяна откинула голову назад, чуть не сломав себе шею, и взвыла:
— Помогите! На помощь! Помогите мне! Помогите!
Никто не пришел ее спасти. Никто. Вокруг были все те же люди, что и раньше, и все они, как и раньше, твердили: «Не надо звать на помощь. Все хорошо. Мы с вами. Тише, тише!» Старая история. Только ты одна можешь увидеть своих врагов — а твои враги видят только тебя.
На следующее утро Пилигрим отказался от еды.
Джем горкой лежал на блюдце рядом с тостом, который Кесслер аккуратно намазал маслом, в точности как это делал мистер Пилигрим: не слишком густо и не слишком тонко, очень ровненько, до самых краев.
В чайнике был заварен «Лапсан-сучонг» вместе с «Инглиш Брекфест» — любимыми сортами Пилигрима, по словам леди Куотермэн.
Грейпфрута на сей раз не было — только чай: джем и тост.
Все осталось нетронутым.
Через полчаса, когда пришел доктор Юнг, Кесслер как раз принес поднос и поставил его на кровать.
— Мы ничего не едим, — пожаловался он. — Мы успешно сходили в туалет, помылись и почистили зубы. Я решил не брить его. Мне кажется, ему сейчас не стоит видеть бритву.
— Возможно, — отозвался Юнг. — Хотя я бы на вашем так не волновался. Завтра я сам его побрею.
— Хорошо, сэр.
— Он спал?
— Не сомкнул глаз. Я тоже.
— Сочувствую. Вы сможете работать?
— Я не отказался бы соснуть, когда унесу тарелки. Вообще-то я сам могу съесть его завтрак. Когда я смотрю, как он голодает, у меня под ложечкой сосет.
— Тогда ешьте на здоровье. А потом отдохните. Сейчас девять часов… Приходите к полудню..
— Спасибо, сэр.
Кесслер взял поднос с кровати и ушел в гостиную.
На Пилигриме была все та же пижама, тот же серый холат, те же белые носки и замшевые шлепанцы. Кто-то сменил ему повязку, хотя с медицинской точки зрения в ней уже не было нужды. Бинты просто скрывали шрамы от взгляда Пилигрима.