Пикировщики
Шрифт:
– Командир! Горим!
– Давно горим! Не отвлекайся, Збитнев, бей фашистов!
Константин попытался сбить пламя: он убрал газ и заскользил на крыло - в прошлые разы так удавалось.
– Ну как? Пламя есть?
– нетерпеливо спрашивает он.
– Еще сильнее! Охватило всю плоскость. Дальнейшее произошло в считанные секунды. Новая пушечная очередь пронзила фюзеляж между пилотской кабиной и отсеком радиста, где установлен самый крупный бензиновый бак. Огонь вихрем ворвался в кабину летчиков, полыхнул в лицо Лопатину, опалил руки, зажег одежду. Все заволокло едким дымом. Воздух накалился, обжег легкие, сковал дыхание. Одурманивающе запахло горелым. Дышать стало нечем.
– Кругом дым!
–
– Оставаться в кабине не могу. Разрешите покинуть самолет?
Покинуть самолет - это наипервейшее требование всех инструкций при пожаре в воздухе. Но Константин слышал и сам не раз видел, как гитлеровские летчики издевались над беспомощными парашютистами: подлетали вплотную и расстреливали их из пушек либо крылом самолета рубили стропы, и человек камнем падал вниз. Допустить такое?!
– Продолжать бой!
– приказал командир.
– Покидать самолет по моей команде!
А огонь и дым заполонили всю кабину. Ничего не видно.
– Где находимся? Место?
Лопатин разглядел стрелки часов. По времени определил:
– Под нами свои! Свои!
Огонь в кабине летчиков бушевал вовсю. Горела, вздуваясь пузырями, краска, оплетка проводов, карты, чехлы аппаратуры. Пламя снизу достигло пилота. Зачадили, загоревшись, лямки парашюта, привязные ремни, задымил реглан. Нестерпимо жгло колени, руки - штурвал быстро накалялся. Пламя достигло лица, и Константин закрылся от него локтем, но управление не бросил. Лихорадочно подсчитывал в уме: "Высота - три тысячи метров. До земли лететь около тридцати секунд. Прыгать? Но тогда они останутся без машины! На чем же летать? Надо спасаться самим и спасать "семерочку", посадить во что бы то ни стало! Продержаться всего тридцать секунд... Только бы не взрыв..."
Константин дернул форточку. В нее сразу устремился дым, и пламя опалило лицо, руки. Догадался: через форточку из кабины отсасывало воздух, а с ним огонь. Захлопнул форточку. Пламя ушло вниз. На мгновение прояснилось переднее стекло. Успел заметить: самолет снижался устойчиво. Хорошо! Но сразу пронзила новая тревога: "А если Лопатин ошибся? Если внизу немцы?!"
– Место? Дайте место!
– приказал он бомбардиру.
– Где-то под Дорогобужем!
– прохрипел тот и бросился к бортовому стеклу. Но пламя из-за плеча вновь лизнуло лицо, и Макар Давыдович, теряя сознание, упал.
Все, что произошло с ним дальше, Лопатин потом долго восстанавливал в памяти. Видимо, от удара о прицел, а может быть, в это мгновение через развороченную пяту нижнего люка проникла струйка свежего воздуха, но он очнулся и прямо над собой за разбитым стеклом кабины увидел желтое брюхо и черные кресты фашистского истребителя: тот подошел вплотную, чтобы добить упрямого пилота. Собрав последние силы, Макар Давыдович встал на ноги, дотянулся до рукоятки "шкаса" и, повернув ствол в сторону ненавистных крестов, нажал на спусковой крючок. Длинная очередь скорострельного пулемета буквально пропорола снизу брюхо врага, тот воспламенился и камнем рухнул вниз, едва не задев пылающий "петляков".
– Экипажу оставить самолет!
– приказал Усенко.
– Всем прыгать немедленно! Прыгать всем!
– Прыгаю!
– донесся голос Збитнева. "Что ж Лопатин?" - забеспокоился Усенко. Адъютант ожесточенно дергал ручку входного люка: она не двигалась, обожженные руки плохо повиновались.
– Ну что там, Давыдыч?
– задыхался летчик.
– Скоро?
– Не мо...гу открыть... люк!
– хрипел бомбардир.
– Срывайте фонарь! Быстрее!
Лопатин вскочил, но лямка парашюта за что-то зацепилась, дернула книзу. Устоять на ногах он не смог. Застонав, Лопатин упал на горящий пол. Встать уже не было сил. В отчаянии, пытаясь
– Быстрее! Быстрее же!
– кричал пилот.
– Фонарь! Адъютант не отвечал.
– Что же вы, Макар...
– Константин понял, что тот потерял сознание. Страстное желание спасти товарища охватило командира. Только бы успеть! Ничего не видя, судорожно кашляя от дыма и смрада, он полностью убрал газ работающего мотора, зажал коленями раскалившийся штурвал, привстал и, обжигая руки, стал искать рукоятку аварийного сброса фонаря кабины. Сердце бешено колотилось. Дышать было нечем. Летчик чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Хотя бы глоток свежего воздуха! Всего один глоток... Нашел наконец рукоятку, рванул! Но... фонарь не сдвинулся; то ли слабо потянул, а может, добросовестный техник, чтобы не было случайного срыва фонаря в воздухе, поставил слишком толстую контровочную проволоку.
"Неужели конец?" - пронеслось в голове. В слабеющем сознании неожиданно всплыло строгое лицо отца, его морщинистая шея, заскорузлый указательный палец:
"Если что... не теряйся! Ты - сын солдата!"
И снова упрямая мысль мобилизует волю: "Сейчас все зависит от меня!" Напрягшись, Константин рванул ручку и разорвал проволоку. Фонарь приподняло, мощная струя воздуха подхватила его, сорвала и сразу сбила с летчика пламя, отсосала дым. Он судорожно глотнул и посмотрел вниз. Летчик увидел клочок земли. То была небольшая площадка скошенного луга с копнами сена, окаймленная с трех сторон лесом, с четвертой - изрытыми окопами и ходами сообщений по берегам широкой реки. Догадался: "Днепр!" Из окопов выскакивали люди. Много людей в красноармейской форме.
Самолет несся к земле под большим углом. Пилот рванул штурвал на себя. "Семерка" приподняла нос и вышла из пикирования, понеслась параллельно поверхности воды. Да, да! Константин ясно видел под собой ширь воды - такой желанной и... страшной: "Утонем!" А спереди на самолет надвигалось, вырастало, закрывая небо и воду, что-то желто-коричневое...
"Берег?! Сейчас врежемся..."
Летчик снова рванул штурвал, и опять "семерка" послушалась: сделала горку - за козырьком кабины блеснула синь небес, а потом зелень луга. Сильнейший удар оборвал рокот мотора. Грохот и металлический скрежет заглушили все звуки, и сразу наступила тишина. Сила инерции бросила Константина вперед на разбитую приборную доску. Он почувствовал на лице режущую боль. Опять все заволокло дымом. Огонь с новой силой хлестнул по лицу. Усенко вскочил, схватился за борт кабины, хотел выпрыгнуть, но его удержал неотстегнутый шнур шлемофона. Летчик оборвал шнур, сбросил лямки парашюта и тут же услышал крик Лопатина.
– Спасите! Спасите!
– кричал бомбардир.
Обрадовавшись, что друг жив, Усенко подхватил его и выбросил из кабины. Объятые пламенем, летчики катались по земле, сбивая и гася огонь. Потом вскочили и бросились в сторону, боясь, что вот-вот начнут взрываться бензобаки и остатки боезапаса... К месту приземления "петлякова" бежали красноармейцы. Они-то и доставили полуживых летчиков в дорогобужский госпиталь...
3
В том бою наша группа потеряла две машины: Усенко и Удалова. Мы беспокоились за судьбу товарищей. Потом обрадовались, когда узнали, что все остались живы. Оба радиста благополучно выпрыгнули и вскоре пришли в полк. Николаю Удалову при посадке горящего "петлякова" на лес раздробило ногу. Стрелок-бомбардир младший лейтенант Дибрава не бросил друга в беде, сумел притащить его на себе в расположение наших войск. Усенко и Лопатина из Дорогобужа на У-2 перевезли в Первый Московский коммунистический госпиталь. Оба находились в тяжелом состоянии.