Пейзанизм
Шрифт:
Паук наш, его Потаном кличут, только глянул на меня, когда я его дочку Любаву вспомянул. То ли благодарен за заступничество, то ли наоборот. Сложные у них там отношения.
Доман больше про кровь спрашивал: "неужто и носа никому не разбил?" Пришлось объяснять насчёт применения биологического оружия. Типа: может и есть у кого кровь, но не от меня, а от раков.
А вот Яков прямо в корень зрит:
– - Девку поял?
– - Нет.
– - Целка?
– - Цела.
– - Откуда знаешь?
Так-то Ванька. Попался в простейшей двухходовке. Думай, парень.
Объяснил, что проверил. На всякий случай. Во избежание инсинуаций и диффамаций. Аким сразу в атаку пошёл. Ты... такой-сякой, молодой-зелёный, молоко на губах, да в моё время да за такие проверки... Утомлять начинает. Тут Доман влез:
– - Чего со стадом делать?
Крестьянину, особенно хуторянину, с соседями ссориться очень рискованно. Могут ведь просто ночью запалить. С четырёх концов. И потушишь, а все равно убытки. Или есть, вот как сейчас, стадо на пастбище. С двумя пастухами. Уведут "пауки" стадо и чем жить? Даже если и вернут. "Коровка заблудилась, лошадка убежала, пару овечек твои пастухи сами съели". Найти своё -- очень не запросто. А то уже и невозможно.
И другие способы есть. Насчёт отравить жизнь соседу. На островах Самоа в девятнадцатом веке процветала охота за черепами. Собираются деревенские и идут к соседям. Когда у тех праздник с питьём местного пива. Пивохлёбы ночью выходят из дома по одному-два -- отлить в кустики. Их по голове дубинушкой -- стук. Череп отделяется, потом прочищается, сушится, вывешивается в общественном доме как признак доблести и "вятшести". По этому поводу всем племенем пьют пиво. Утром одного-двух из своих недосчитываются. И так -- столетиями. И никто особенно не возмущался. Пока не пришли бледнолицые с нарезным, многозарядным и крупнокалиберным.
В середине двадцатого века в те края один европеец с женой забрался. Тихо-мирно никого не трогает, с местными -- уважительно. На третий день обнаружил, что все кокосовые пальмы вокруг его хижины -- без кокосов. Причём что интересно -- полный остров кокосовых пальм. Везде орехи эти гирляндами висят. А вокруг его дома -- на сто шагов единственные шары -- его собственные. Человек интеллигентный, сразу предположил страшное -- флуктуация, мутация, радиация. Стагнация и деградация. Но как-то ночью вышел пописать, а там местные - пальмы вокруг его дома трясут. Зачем? А интересно им посмотреть как он будет корячится -- за кокосами ходить подальше, таскать подольше.
Ну не любят деревенские чужаков. Хоть в Самоа, хоть в Святой Руси. И выдумки, как бы нас по-корячиться заставить -- у них хватит.
Доман старательно убеждал, что с деревенскими ссориться не надо, девку-пленницу с почётным эскортом отправить к родителям, раков отдать, выкатить за битые детские морды бочку пива. А стадо, чисто на всякий случай, как бы чего не вышло, немедленно вернуть и скотину загнать по стойлам.
Мирная, познавательная беседа была
– - Тама!... Эта!... Боляличевы на клыльце!... Олужные в блонях!
Я-то с Долбонлавом много за последние дни общался, а до остальных глубокая, серемяжная правда сказанного дошла с задержкой. Но дошла. Дальше все пошло быстрее. Значительно быстрее.
Аким: - Кто?!
Я: - Я.
Аким: - Да ты... Да как посмел?!
Я: - Мои люди -- мне решать.
Яков: - Пойду я.
Аким: - Куда!
Яков: - Своим скажу. И самому...
Доман: - Да как же это?
Я: - Скажи своим, чтобы брони вздели у кого есть. И вели ворота закрыть.
Аким: - Что?! Сопляк недоношенный! Ты тут будешь...
Стук конских копыт за окошком, топот ног по крыльцу. Дверь распахивается настежь, с мощным ударом в стену. Вваливается мужик, грязный, в рваной до пупа рубахе, с разбитым лицом. Без шапки, со следом коровьей лепёшке на одном колене. Вторая штанина на другом колене просто прорвана. В дверном проёме съезжает на пол, тычет в стену рукой и орёт:
– - Тама! Эта! Убили! Пауки идут! Тысячи!
Дальше -- дурдом. Куда там Чаплину с его падениями. Яков кинулся в двери на выход. В проёме этот мужик сидит. Сбил его по ходу, но и сам зацепился. Выехал мордой на крыльцо. Тут Аким с постели встать пытается, орёт как резанный:
– - Яков! Яшка! Твою мать!
Яков назад. Снова сбил мужика, наступил на него. Этот уже просто как гудок пароходный. Навстречу Доман. С маху лбами с Яковом. Итить-ять! Так же и убиться можно. После аналогичного случая с двумя трупами на Нью-Йоркской фондовой маклерам вообще запретили бегать. Так они тренеров по спортивной ходьбе наняли...
Следом за Доманом Паук кинулся. Наступил на Якова... Оба озвучили. Яков двинул -- Паук поймал. Лёг рядом. Тоже лежит и высказывается. Под ногами у меня Долбонлав визжит. Поросёнок молодой, недорезанный. На него еще никто не наступал, это он в порядке профилактики. Аким матерится в голос, Яков зубами скрипит от боли. В дверях гонец в коровьем дерьме тоже... делится познаниями в не нормативной лексике. Молчат двое: я от полной охренелости. И Доман. Лежит себе на полу. Благостный такой. Осталось только ручки на груди сложить и позвать снова попа. Разоримся на похоронах. Без всяких "пауков".
А я сижу себе как сестрица Алёнушка на известной картине. Ножки к груди подобрал, чтоб не оттоптали. И ме-е-едленно соображаю. Мы же в сенях. А сени всегда проходные. Кроме этой кучи-малы на входе, должна быть вторая дверь. Точно. Вот она - столом заставлена. А ну-ка, развернись рука, раззудись плечо, полетай-ка хрень на хрен. Все со стола долой, стол долой, дверь -- ногой. "Вышиб дно и вышел вон". Кто сказал?
– Пушкин.
– Правильно, он же гений.
Это я уже на бегу добреживаю. Изба-сени, изба-сени, изба-сени. Гридница. Крыльцо. Опоздал. Ворота открыты, в них вливается толпа мужиков с дубьём. Ножи и топоры у всех и так всегда с собой. А дровеняка -- оружие первого удара.