Пейтон-Плейс
Шрифт:
— Мы все в одной дырявой лодке, — сказал Сет вместо приветствия.
— Что с ним такое? — риторически спросил Джаред.
— Он нашел решение мировых проблем, — сказал Свейн.
— Хм, — буркнул Хамфри, чей недостаток чувства юмора был притчей во языцех. — С ним все было в порядке, когда я видел его сегодня днем. Ну, я пришел играть в карты. Мы будем играть?
— Располагайтесь, джентльмены, — сказал Сет, щедро взмахнув рукой. — Чувствуйте себя как дома. Я посижу здесь и помедитирую.
— Черт возьми, что на тебя нашло, Сет? Так рано начал с бутылки, — спросил Пертридж.
Сет посмотрел на адвоката.
— Тебе никогда не приходило в голову, Чарльз, что терпимость может дойти до той точки, когда это уже не терпимость? Когда получается, что благородная позиция, которой мы все так гордимся, превращается в слабость и молчаливое соглашательство.
—
— Я говорю, — высокопарно сказал Сет, — о тебе, о себе, обо всех нас в связи с Лесли Харрингтоном.
Наступила тишина, и Сет, как сова, переводил глаза с одного друга на другого. Наконец Декстер Хамфри откашлялся.
— Давайте играть в карты, — сказал он и пошел в кухню Сета.
— Все мы, каждый из нас, ненавидит Лесли за свои собственные недостатки, — сказал Сет, откинулся в кресле и отпил из бокала.
Если Сет Басвелл и Лесли Харрингтон и имели что-то общее, так это то, что Сет, как и Лесли, был не из тех, кто волнуется. Разница тут была лишь в том, что Лесли приучил себя не волноваться, а Сет никогда не волновался вообще. Джордж Басвелл, отец Сета, был так же богат, как и отец Лесли, он был видным человеком в штате и «отбрасывал длинную тень». И если Лесли страдал от постоянного желания добиться успеха, то Сет так давно оставил всякие надежды оставить след в этой жизни, что уже сам не помнил, когда это было, и это позволяло ему не волноваться из-за неудач, с которыми Лесли был вынужден научиться сосуществовать. Сет не мог вспомнить свое решение — годы превратили его в неопределенное чувство.
«Никто никогда не сможет сказать, что, несмотря на все попытки, я не смог стать таким, как отец, потому что я никогда не буду стараться быть таким, как он»
Это чувство молодого Сета было началом того, что его отец позднее с прискорбием называл «лень Сета», — а мать обозначила, как «полное отсутствие амбиций у Сета».
Как бы это ни называлось, в результате забытого решения Сет поплыл по течению. Он дрейфовал через юность, и через четыре года в Дартмуте, и таким же путем приплыл по течению к владению «Пейтон-Плейс Таймс». Он отрешенно дрейфовал через смерть родителей и потерю любимой, и вскоре отрешенность Сета стала известна в Пейтон-Плейс как терпимость Сета.
— Если ты ничему не придаешь значения, очень легко быть терпимым, — сказал однажды Сет своему молодому другу д-ру Свейну. — Ни одна из сторон картины не волнует тебя, и это дает тебе возможность трезво и ясно увидеть обе стороны.
Молодой доктор Свейн, две недели назад женившийся на девушке по имени Эмили Гилберт, сказал:
— Я скорее умру, чем не буду придавать ничему значения.
А так как это трудно, если не невозможно, для человека — выжить, не любя хоть что-нибудь, — Сет Басвелл обратил свою любовь на Пейтон-Плейс. Это была терпимая, беспристрастная любовь, которая не требовала и не ждала ничего взамен, и со стороны больше походила на заинтересованность и гражданскую гордость, чем на любовь.
«Нам нужна новая средняя школа, — писал Сет в редакторской статье, — но, конечно, это будет нам стоить денег. Вырастут налоги. С другой стороны, с тем, что мы имеем, мы не можем дать детям достойное образование. Мне кажется, те люди, у которых есть дети, и те, кто собирается их иметь, должны решить: или они платят налоги на собственность на 1 доллар и 24 цента выше, или нас удовлетворяет второсортное образование».
Люди северной Новой Англии — люди Сета, и он хорошо их знал. Его терпимость, его кажущееся безразличие одерживали верх там, где сила и приказной тон неминуемо потерпели бы поражение. В Пейтон-Плейс говорили, что Сет никогда не использовал «Таймс», как оружие, даже во время политических кампаний, и это была правда. Сет публиковал материалы, интересующие жителей Пейтон-Плейс и ближайших городов. Какими бы ни были мировые новости, которые Сет получал из «Ассошиэйтед Пресс», Сет никогда не комментировал и не распространялся о них в редакторских статьях. «Светские новости, городские сплетни и прочая вода — вот что вам предлагает „Таймс"», — так могли сказать владельцы других газет штата. И тем не менее за первые несколько лет владения газетой Сет добился того, что его город получил новую среднюю школу, был построен Мемориальный парк и создан фонд для его содержания. Он собрал немало денег, которые были переданы на строительство городской больницы, и через газету собрал
— Элсворсы подали в суд на Харрингтона, — сказала она. — И все говорят, что они не выиграют ни цента, потому что жюри целиком состоит из работников фабрики. Что мы собираемся предпринять?
Сет посмотрел на напряженную, прекрасную девушку шестнадцати лет и постарался ей объяснить, почему они ничего не собираются предпринимать по делу «Элсворсы против Харрингтона».
— Меня это раздражает не меньше, чем тебя, — сказал он. — Действительно, я часто грозил использовать газету как инструмент разоблачения. Я угрожал каждый год перед городским собранием, когда понимал, что потерплю поражение, выступив с предложением о строительстве новой школы или законе о зонах. Но я никогда этого не делал. Почему? Потому что я верю в терпимость, а одно из требований терпимости — это не только умение выслушать точку зрения другого, но и не забивать ему в глотку свое мнение. Я скажу все, что я думаю, любому, кто захочет слушать, но я не буду принуждать читать об этом на страницах моей газеты.
— Даже если вы уверены в своей правоте? — спросила звенящим голосом Эллисон — она не верила ему.
— Разве в этом дело? Мнение одного человека и право другого защитить себя от него — разные вещи. Я напечатаю что-нибудь в газете, позже человек придет домой и прочитает это, но меня не будет рядом, если он захочет возразить мне. Единственный выход для него — сесть и написать «Письмо редактору», и тогда это будет несправедливо по отношению ко мне, потому что, если я захочу возразить читателю, его не будет рядом.
— Не знаю, — сказала Эллисон, контролируя свой голос, — как вы дошли до таких мыслей, и меня это не волнует. Я принесла то, что я написала. Я не прошу вас печатать в газете свое мнение. Напечатайте мое и напечатайте мою фамилию. Я не боюсь писать то, что думаю, и меня не волнует, кто это прочтет и кто со мной не согласится. Я знаю, что права.
— Давай посмотрим, что ты написала, — сказал Сет, протягивая руку.
Эллисон написала много, это касалось Конституции, Декларации Независимости и Богом данного права человеку на справедливый суд. Она также написала о желании скупца делать деньги, которое доходит до такой степени, что он уже не придает значения тому, как он их добывает. Она обвинила Харрингтона в безразличии и бездушии, потому что, если он имеет право называться человеком, он никогда не стал бы ждать суда, а сам бы положил деньги на счет Элсворсов и до конца жизни чувствовал бы себя виноватым перед Кэти Элсворс. Пришла пора, писала Эллисон, подняться людям, которым дорога их честь. Если в свободной Америке человеку грозит предвзятое слушание в суде — пришла пора испытать души людей. Всего Эллисон исписала семнадцать страниц, выражая свое мнение о Лесли Харрингтоне и о том, в каких клещах он держит Пейтон-Плейс. Сет закончил чтение и аккуратно положил рукопись на стол.
— Я не могу напечатать это, Эллисон, — сказал он.
— Не можете! — крикнула она и схватила свои бумаги со стола. — Вы просто не хотите!
— Эллисон, дорогая…
Ее глаза наполнились злыми слезами.
— А я думала, вы мой друг, — сказала она и выбежала из кабинета.
Сигарета обожгла пальцы Сету, и он резко выпрямился в кресле. Какой-то момент его разум отказывался воспринимать окружающее, но потом в поле его зрения попал книжный шкаф у противоположной стены, и Сет понял, что находится в гостиной, в своем собственном доме.