Пейтон-Плейс
Шрифт:
— Какого черта, Мэт, — спросил как-то Сет Басвелл, увидев, что Марион при встрече игнорирует доктора. — Ты ли не хотел быть всеобщим любимцем?
— Меня это не волнует, — сказал Свейн. — Кого-нибудь волнует? Тебя?
— Нет, — ответил Сет.
ГЛАВА XI
«Бабье лето» задержалось в Пейтон-Плейс ровно на шесть дней, а потом исчезло — так же неожиданно, как и появилось. Яркие листья, как слезы воспоминаний о прошедшем, падали на землю, срываемые холодным ветром
Все реже и реже Эллисон поднималась к «Концу дороги». А когда это случалось, она стояла возле доски с красными буквами, дрожа от холода и засунув руки поглубже в карманы плаща, — город уже не был так ясно виден отсюда, все было размыто плотным, серым туманом. На горизонте смутно вырисовывались еще недавно такие теплые, фиолетовые холмы. Деревья в лесу больше не поднимали руки, приветствуя Эллисон: «Привет, Эллисон. Привет!», — они опустили головы и вздыхали: «Иди домой, Эллисон. Иди домой».
Грустная пора, думала Эллисон, пора смерти и забвения, все печально и покорно ждет, когда выпадет снег и засыплет останки лета.
Но не время года больше всего подавляло Эллисон, — она сама не знала, что это было. Она испытывала какое-то смутное, неопределенное беспокойство, от которого невозможно было избавиться. Часами после школы она сидела перед камином в гостиной с открытой книгой в руках, но иногда забывала переворачивать страницу и как завороженная смотрела на огонь. А иногда наоборот проглатывала страницу за страницей и не могла насытиться. На чердаке она нашла сундук с книгами и среди них два толстых тома рассказов Ги де Мопассана. Она читала и перечитывала их, не в состоянии понять одни и рыдая над другими. Ей не нравился рассказ «Мадемуазель Харриет», но сердце ее разрывалось от сострадания к двум старым людям, которые так долго и так упорно трудились, чтобы купить еще одно «бриллиантовое ожерелье». Эллисон читала бессистемно и совершенно спокойно перешла с Мопассана на Джеймса Хилтона. Эллисон прочитала «Прощайте, мистер Чипс» и потом долго плакала в своей темной комнате, вспоминая последнюю строчку: «Я попрощался с мистером Чипсом, и в ту же ночь он умер». Эллисон начала размышлять о смерти и о Боге.
Почему такие хорошие люди, как мистер Чипс, или маленькая Матч, или папа Эллисон, умирают так же нелепо, страшно и непонятно, как и плохие люди? Такой ли Бог на самом деле, как Его каждое воскресенье описывает в конгрегациональной церкви преподобный Фитцджеральд? Правда ли то, что Он само добро и сострадание, что Он любит всех и слышит молитву каждого молящегося?
— Бог слышит каждое слово, — говорил преподобный Фитцджеральд. — Каждая молитва, обращенная к небу, услышана.
Но, размышляла Эллисон, если Бог такой добрый и всемогущий, почему иногда бывает так, будто Он не слышит?
И на этот вопрос у преподобного Фитцджеральда был ответ, который, как и все его ответы, звучал правдоподобно; но стоило Эллисон задуматься, в голове снова возникали вопросы, и ответы священника казались бессмысленными, пустыми и противоречивыми.
— Он слышит каждое обращенное к нему слово, — уверял преподобный Фитцджеральд, и Эллисон тихонько спрашивала: «Если Он действительно слышит, почему Он так часто не отвечает?»
—
Но тогда, думала Эллисон, зачем вообще молиться? Зачем просить Его о чем-то, если Он все равно поступит так, как считает нужным? Если ты молишься и Бог думает, что ты заслужил то, о чем просишь, Он даст тебе это. Если ты не молишься, и это правда, что Бог всегда радеет за нас, ты все равно получишь то, что, как Он считает, ты должен получить. Молитва, думала Эллисон, это ужасно несправедливо, как спортивная игра, где все преимущества на одной стороне.
Когда ока была помладше, она молилась, молилась и молилась, чтобы к ней вернулся папа, но из этого ничего не вышло. Она не могла найти причин тому, что любящий Бог, который может творить чудеса, когда у него появится такое желание, хочет видеть, как маленькая девочка живет без отца. Теперь, когда ей уже исполнилось двенадцать, она все еще считала это непонятным и несправедливым.
Эллисон посмотрела на серое октябрьское небо и подумала, может ли быть так, что Бога вообще нет, как нет сказочных принцесс и волшебных эльфов.
Она бродила по городским улицам, как будто что-то искала; внутри появлялось щемящее чувство потери, и она спрашивала себя, что же она ищет. Эллисон мечтала о чем-то неясном, мечты ее были неопределенными и с легкостью рассыпались, как недостроенный карточный домик. Она с нетерпением ждала наступления завтрашнего дня.
— Я так хочу, чтобы побыстрее наступил июнь, — сказала она Констанс. — Тогда я закончу начальную школу.
— Не подгоняй время, Эллисон, — сказала Констанс. — Оно и так летит слишком быстро. Очень скоро, оглянувшись назад, ты будешь вспоминать эту пору как лучшее время в твоей жизни.
Но Эллисон не верила ей.
— Не подгоняй время, — повторила Констанс и посмотрела в зеркало, проверяя, нет ли новых морщинок в уголках глаз. — В следующем месяце тебе исполнится тринадцать, — сказала она и сама удивилась. Возможно ли это? Тринадцать? Так быстро? Чуть не забыла, четырнадцать, если уж на то пошло. — Устроим для тебя чудесную вечеринку.
— О, пожалуйста, мама, — возразила Эллисон. — Эти дни рождения — такая глупость.
Но прошло несколько дней, и Эллисон сказала:
— Может, эта вечеринка и получится чудесной.
Констанс закатила глаза к небу и подумала, кончится ли когда-нибудь эта пора незнания, чего она сама хочет.
«Если и я была такой же, не удивительно, что мама умерла молодой!»
Эллисон же она сказала:
— Хорошо, дорогая. Ты приглашаешь своих маленьких друзей, а я займусь всем остальным.
Эллисон чуть не закричала, что если Констанс собирается называть ее одноклассников «маленькими друзьями», то она вообще не хочет устраивать эту вечеринку Ее мама, кажется, не понимала, что через две недели Эллисон будет уже тринадцать и что она, как писали в журнальных статьях, «переживает пору вступления в юность». Эллисон читала об этом, но никогда в жизни ничего подобного ни от кого не слышала. Для нее это выражение имело такое же загадочное значение, как если бы она услышала от кого-нибудь о «поре ухода в женский монастырь».