Певцы Родины
Шрифт:
истории искусства. Крупнейший знаток музейного дела, реставрации. Видающийся
педагог. Академик... Словом, можно долго рассказывать о его феноменальной
по. охвату и эрудиции деятельности.
Небольшого роста, крепко сбитый, с гладко, до блеска, выбритой головой,
необычайно подвижный и в то же время предельно собранный, он поражал
окружающих своей энергией. "Крепыш" - так ласково называл его в письмах
Бенуа. И это очень точно сказано. Казалось, ему
Осенний вечер 1947 года. Старая, тихая трехкомнатная квартира в доме у
Кировских ворот. На стенах кар-тдоны. Пейзажи. Около двадцати. Автор -
Левитан.
Эту коллекцию собрал академик Владимир Федорович Миткевич. В столице
его собрание широко извест-нрк Поэтому в доме часто бывают художники,
искусствоведы, коллекционеры. Сегодня у него в гостях Игорь Грабарь.
Обед подходит к концу. Произнесен шутливый тост за "бессмертных"
академиков. Подняты бокалы за святое искусство, за радость видеть и любить
прекрасное.
Осеннее солнце озарило стены просторной комнаты. Мерцают тусклым
золотом рамы. Одинокий луч скользнул по холсту Левитана, зажег краски.
"Летний вечер". Эскиз к знаменитой картине.
Околица. Печальный миг прощания с солнцем. Еще минута, другая, и
последние лучи пробегут по далекому лугу, сверкнут в вершинах леса, зажгут
багрянцем листву берез. Но пока еще розовеет небо. Еще холодные тени не
поглотили ликующие краски. Последняя вспышка зари окрасила бледным золотом
изгородь, деревянные ворота. Тень наступает, она погасила яркий изумруд
трав, покрыла лиловым пологом дорогу... Видно, как спешит нервная кисть
Левитана, чтобы остановить мгновение, запечатлеть миг последнего озарения.
– Полотна Левитана, - произнес Грабарь, - вселяли в нас бодрость и
веру, они заражали и поднимали. Хотелось жить и работать. Этот этюд написан
накануне смерти. Известно, как тяжело угасал Левитан. Он знал о
приближающемся конце. Знал. И все же вопреки запретам врачей работал. Такова
стезя великих - работать до конца!
Грабарь замолчал.
В большой комнате стало тихо. Только слышно было, как тикают старинные
часы.
Грабарь подошел к "Околице". Казалось, он хотел проникнуть в самое
сокровенное.
– А ведь знаете, если бы я послушал Малявина, мне пришлось бы бросить
писать пейзажи. Как-то Малявин зазвал меня к себе в рязанскую глушь. Я
пробыл у него несколько дней, в течение которых мы, конечно, только и
говорили что о живописи, лишь изредка прерывая эти беседы рыбной ловлей, в
которой ничего не понимали: мы были горе-рыболовами. Зато тем неистовее
спорили
"Как же ты не понимаешь, что после Левитана нельзя уже писать пейзажи!
Левитан все переписал и так написал, как ни тебе, ни другому ни за что не
написать. Пейзажу, батенька, крышка. Ты просто глупость делаешь. Посмотри,
что за пейзажи сейчас на выставках? Только плохие подделки под Левитана".
Как я ему ни доказывал, что ни пейзаж, ни портрет и вообще ничто в
живописи не может остановиться, а будет расти и эволюционировать, то
понижаясь, то вновь повышаясь, он стоял на своем. На этом мы и расстались.
Пробили старинные часы. Семь мерных ударов нарушили тишину. Грабарь
продолжал:
– На днях ко мне приехали старые знакомые из Ленинграда. Решили
сходить в Третьяковскую галерею. Незаметно оказались у моих ранних пейзажей
"Февральская лазурь" и "Мартовский снег"... Друзья стали расхваливать
качества этих полотен. И вдруг мне стало страшно. Да, страшновато! Я с
какою-то непередаваемой остротой вспомнил встречу с Валентином Серовым и его
последний разговор со мной... Ведь я писал эти холсты сорок лет тому назад,
а ничего подобного по свежести, колориту, ощущению России в пейзаже больше
не создал.
"Февральская лазурь"
Сложен творческий путь Игоря Грабаря. Ученик Репина в Академии
художеств, хорошо владевший кистью, вдруг решает уехать со своим другом
Кардовским в Мюнхен к Ашбэ.
Прошло несколько лет учебы у Ашбэ, а также в академиях Жюльена и
Колоросси в Париже, прежде чем Грабарь понял, что его судьба как художника
сложится только дома, в России.
Через полвека живописец рассказывает:
"Вернувшись в 1901 году в Россию, я был несказанно потрясен красотою
русского пейзажа! Нет нигде таких чудесных березовых рощ, таких
восхитительных весей, золотых осеней, сверкающих инеев".
Утоленная тоска по родине дала чудесные результаты.
"Февральская лазурь". Этот пейзаж написан в 1904 году. Вот как
рассказывает Грабарь об истории его создания:
"В то необычное утро природа праздновала какой-то небывалый праздник -
праздник лазоревого неба, жемчужных берез, коралловых веток и сапфировых
теней на сиреневом снегу. Я стоял около дивного экземпляра березы,
редкостного по ритмическому строению ветвей. Заглядевшись на нее, я уронил
палку и нагнулся, чтобы ее поднять. Когда я взглянул на верхушку березы