Петля
Шрифт:
С этого момента Каору внезапно перестал следить за действиями отца. Всякие звуки исчезли, и он не мог угадать, где отец сейчас находится. Когда Каору подумал, что в голове у него самого разверзлась дыра в пустоту, резко распахнулись фусума японской комнаты. Туда тут же ворвался свет из коридора. Свет был не очень ярким, но Каору зажмурил глаза от неожиданности. Хидэюки, пройдясь по татами, встал у футона, в котором спал Каору, присел, согнулся над ним и сказал:
— Бонза, вставай.
Отец иногда называл Каору Бонзой. Каору присел, будто только что проснулся, и спросил:
— А,
— Час ночи.
— Да?
— Быстрее вставай.
Каору часто приходилось вот так подниматься посреди ночи и до рассвета поддерживать разговор. На следующее утро он прогуливал школу и дрыхнул до полудня.
И на прошлой неделе ему пришлось пережить отцовское опоздание. Впрочем, Хидэюки считал учебу в начальной школе бессмысленной. Каору часто злило отсутствие здравого смысла у отца. Школа не была местом для учебы, она была местом детского времяпрепровождения, но отец, казалось, совершенно этого не понимал.
— Вообще-то завтра я хочу пойти в школу.
Каору говорил тихо, чтобы не разбудить посапывающую рядом мать.
Раз он проснулся, то мог и поболтать, он уже отчаялся пойти в школу, но все еще намеревался колоть себя гвоздем, чтобы утром не проспать.
— У тебя логика как у голодного духа. С чего вдруг? В кого это ты такой?!
Опешив от наглой реплики, сведшей на нет его старания говорить тихо, Каору подскочил. Если они не уйдут из комнаты, мать обязательно проснется.
Действительно, в кого же он такой уродился? У Каору с отцом были абсолютно разные лица. Что касается характера, то, в противоположность хаму отцу, Каору был очень чувствителен. И хотя это вряд ли могло показаться важным ребенку, Каору считал такую разницу между отцом и ним необычной.
Толкая Хидэюки в спину, мальчик вышел из японской комнаты. Он все продолжал пихать отцовское тело, и так они вошли в гостиную.
— Уф, тяжело, — вздохнул Каору и остановился.
Опершись на толкавшего его сына, Хидэюки нарочно поднапрягся и попытался пустить ветры. Он противно смеялся, издеваясь над жалкими попытками сына сопротивляться, но Каору остановился у кухонной плиты, и тут Хидэюки, будто внезапно что-то вспомнив, отстал и полез в холодильник.
Достав пиво и налив его в стакан, он посмотрел на захлебывающегося от смеха Каору.
— А не выпить ли тебе?
Проблема заключалась не в том, что Хидэюки перебрал лишнего, а в абсолютной трезвости Каору. Сегодня впервые ему предложили выпить.
— Не буду. Если я скажу, мама рассердится.
— Не неси херню.
Хидэюки, бравируя, залпом выпил пиво и вытер рот.
— С таким отцом, как я, ребенок превратится в размазню, — пропел он и, подумав, а не выпить ли ему еще, тут же открыл новую банку. — Вот, лучше всего пить пиво, глядя на Бонзу.
Каору не было противно слушать пьяную отцовскую болтовню. Он понимал, что отец радовался, даже просто глядя на него. Хидэюки пил с удовольствием, отдыхал от работы, успокаивал нервы. А когда успокаивался отец, успокаивался и Каору.
Растроганный Каору достал из холодильника еще одну банку и вылил ее содержимое отцу в стакан.
Однако Хидэюки не поблагодарил сына, а потребовал:
— Так,
Мати он называл мать Каору, Матико.
— Нельзя, мама устала и спит.
— На ее месте я бы и усталым встал.
— То есть тебе все можно, потому что ты ее любишь и с ней спишь?
— Ну, разбуди.
— Что тебе от мамы надо?
— Да так, ничего. Пусть пива попьет.
— А мама, может, не хочет пить.
— Да ну тебя, вот я ее позову, она мигом прибежит.
— Ну хорошо. Да, кстати, только между нами, я хочу кое о чем спросить.
— А-а, пожалуйста, только не говори ни о чем серьезном. И не надо меня, как Мати, опускать. В конце концов, так ведь всегда и случается.
Каору нехотя побрел в спальню. С чего это будить спящую мать должен он, а не отец? За столько лет можно было бы понять, что мать не расположена к тому, чтобы ее будили посреди ночи.
В последнее время семье Футами постоянно приходилось мириться с отцовскими капризами. И не потому, что Хидэюки обнаруживал свои отцовские достоинства, напротив, потому, что из всех троих он более других сохранял свою инфантильность.
Каору уважал талант отца как ученого. Но он также догадывался, что для взросления отцу чего-то не хватает. У него была душа ребенка. В процессе взросления, возмужания его инфантильность проявлялась все сильнее. Вот бы поменять ее на здравый смысл. Но его ли не хватает вокруг?
3
На душе было тяжело оттого, что предстоит потревожить мать. Когда Каору вернулся в спальню, оказалось, что Матико сидит, наполовину выбравшись из футона, и держит в руках волосы. Похоже, ее разбудила возня вернувшегося мужа.
— Ой, мама, прости. — Каору извинялся вместо отца.
— Да ничего, — сказала мать, как всегда, нежно глядя на него.
Матико почти никогда не ругала Каору. Возможно, из-за того, что он никогда не просил ничего понапрасну, хотя все его пожелания мать всегда выполняла. Маленький Каору чувствовал, что она всецело доверяет ему, и это его радовало, но в то же время он постоянно чувствовал свою ответственность по отношению к матери.
«Ситуация, когда все три члена семьи Футами вместе» — так называл Каору свои взаимоотношения с родителями. Совсем как в игре дзянкэн [1] : кто-то из них троих (отца, матери и Каору) был более сильным, кто-то — более слабым по отношению к другому.
1
«Камень — ножницы — бумага».
Каору был сильнее матери, но слабее отца, и поэтому, случайно сталкиваясь с необычным поведением отца или слыша его приказания, он всегда терялся. Отец был сильнее сына, он мог поступить по-хамски, но почему-то не казался сильнее своей жены. Если настроение у Матико портилось, то он весь менялся в лице и как будто немного съеживался.
Поэтому будить жену он послал сына. Матико всегда положительно реагировала на требования Каору, но выходки мужа иногда сердили ее, как сердят детские проказы.