Петля для губернатора

Воронин Андрей Николаевич

– Я не специалист по переломам и ожогам, – сказал ему вслед доктор Маслов, но Губанов его не услышал: удаляясь в сторону лестницы, он насвистывал “Гимн демократической молодежи”.

Маслов немного постоял посреди широкого, отделанного светлыми панелями коридора, сумрачно освещенного дежурными лампами. Гладкий каменный пол благородно и таинственно поблескивал в желтоватом полумраке, на стене рекреации виднелась выполненная в успокаивающих тонах абстрактная роспись. Сейчас цветов было не разобрать, но Маслов помнил, что роспись вышла точь-в-точь такая же, как в сиднейском реабилитационном центре. Художника привез на своих ржавых “жигулях” неутомимый Кацнельсон.

Выглядел живописец законченным алкоголиком, но работу выполнил так, что даже ревностно хранивший память о далекой Австралии доктор Маслов

остался доволен. В полумраке казалось, что линии абстрактного рисунка движутся, плавно меняя очертания, переплетаясь и перетекая друг в друга. Сергей Петрович вынул из пачки сигарету и прошел в рекреацию. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, будя пугливое эхо.

Доктор остановился у окна и закурил, глядя в сгущающиеся сумерки. За окном стремительно темнело, и опять пошел снег. Укрепленный на шесте над одним из балконов мощный прожектор заливал стройплощадку не правдоподобно ярким светом. Внизу, пробуксовывая в слегка припорошенной снегом грязи и подслеповато светя фарами, проехала белая “ауди” Губанова. Кто-то, почти неразличимый за пеленой густеющего снегопада, открыл перед ней ворота и снова закрыл их, когда машина выкатилась за пределы стройки. Снег падал все гуще, начиналась настоящая метель. Маслов вдруг вспомнил, что Губанов сел за руль, так и не успев протрезветь, и от души пожелал старинному приятелю расшибиться в лепешку где-нибудь на подступах к Москве. Это стало бы для доктора Маслова наилучшим решением всех проблем.

Теперь, когда все карты легли на стол, Сергей Петрович понимал, что предпринятая им наивная и неумелая попытка шантажа была едва ли не самой большой ошибкой в его жизни. Возможно, это была его последняя ошибка. Не стоило пугать Губанова разоблачением, не имея на руках ничего, кроме подозрений. Впрочем, в рукаве у доктора был припрятан козырь, нужно было только успеть им воспользоваться.

Маслов вздохнул, вспомнив о недавних безоблачных временах, когда он лечил нормальных, не обремененных деньгами и политической карьерой психов и мог по несколько часов в сутки посвящать чтению своих любимых романов ужасов. Губанов, чертов жлоб, которому всегда мало того, что у него есть, втянул его в игру с неоправданно большими ставками. Семьсот пятьдесят тысяч долларов – это огромные деньги, и Маслову очень не понравилась та легкость, с которой Губанов согласился их отдать. Тут могло быть одно из двух: либо майор вовсе не собирался делиться, либо сумма, украденная им у губернатора, была такова, что семьсот пятьдесят тысяч совершенно терялись на ее фоне, превращаясь в сущую мелочь, которую суют в руку надоедливому мальчишке-нищему, чтобы отстал и прекратил канючить.

Доктор Маслов подвигал бородой и пошел вниз, озабоченно дымя сигаретой. Как бы то ни было, ему еще следовало распорядиться насчет еды для больных, перелистать справочники и проверить запас медикаментов: нет ли там чего-нибудь от ожогов. Работяга, которого Губанов подозревал в шпионаже, обгорел не очень сильно, но все же достаточно для того, чтобы доктор Маслов, давно превратившийся в узкого специалиста, испытывал некоторое беспокойство за его жизнь. Он подумал, что не мешало бы распорядиться поставить себе койку в одной из палат четвертого этажа, но передумал: поступи так, и ты в два счета из врача превратишься в сиделку. Пусть Кацнельсон выделяет для этого кого-нибудь из своих “турок”, пусть, в конце концов, выписывает им наряды на эту работу. Доктор Маслов не нанимался выносить “утки” за какими-то подозрительными типами, которым не живется спокойно.

Вспомнив о Кацнельсоне, доктор слегка поморщился. Теперь, как ни крути, они стали сообщниками, и в свете этого события просто необходимо было быстро провернуть одно дело, пока не вернулся Губанов.

Он зашел в кабинет, накинул на костлявые плечи старенький китайский пуховик, натянул на лысину вязаную шапочку с изображением конькобежца, немного поколебался, хлопнул рюмку спирта, закурил еще одну сигарету, затолкал бутылку с остатками спирта в карман и решительно вышел в коридор.

Улица встретила его сырой оплеухой сильного бокового ветра. Очки ему сразу же залепило снегом, и доктор, подняв воротник пуховика и скрючившись в три погибели, торопливо заковылял на разъезжающихся в грязи ногах к красному вагончику прорабской – тому самому, над которым

торчал шест с прожектором. Окно вагончика приветливо желтело в темноте, шест с прожектором качался на ветру, и по площадке метались черные, как сажа, стремительные тени. Глядя на их пляску, Маслов испытал короткий укол старого страха перед оборотнями и вампирами, но в ту же секунду невесело рассмеялся: теперь он точно знал, что бывают монстры пострашнее Дракулы, и даже ухитрился заключить с одним из этих монстров нечто вроде соглашения о сотрудничестве. Договор, заключенный с дьяволом, – вещь крайне опасная, об этом было написано во всех романах, которые довелось прочесть доктору, но Сергей Петрович собирался быть предельно осторожным.

Вся беда была в том, что осторожность в теперешних условиях означала необходимость предпринять целый ряд энергичных и весьма опасных для здоровья и репутации действий, к которым доктор Маслов раньше считал себя абсолютно неспособным в силу природной лени и интеллигентного воспитания. Думая об этом, Сергей Петрович поднялся по четырем сколоченным из толстых деревянных брусьев ступенькам, перевел дыхание и решительно постучал в фанерную дверь.

– Войдите! – послышался изнутри приглушенный голос Кацнельсона.

Доктор Маслов поколебался секунду, в последний раз оглянулся на погруженный во тьму сплошь застекленный вестибюль главного корпуса, выплюнул окурок в метель и потянул на себя дверь.

Глава 10

Дождавшись, когда за одетым в красно-синюю робу плечистым молчуном закроется дверь, Глеб перестал изображать умирающего и сел на топчане, спустив ноги на пол. От принесенного рабочим котелка валил ароматный пар.

Варево пахло просто сногсшибательно, в его запахе без труда угадывались полный восхитительного холестерина аромат свиной тушенки и здоровый картофельный дух, а толстый ломоть хлеба, лежавший поверх котелка, был накрыт не менее толстым куском копченой грудинки. Не хватало только чашки хорошего кофе и сигареты, но кофе здесь не подавали, а насчет курева Глеба мучили сомнения: похоже было на то, что одно его задание плавно, без перехода перетекло в следующее, иначе почему бы его держали взаперти? То, что задание нашло его само, без участия полковника Малахова, не смущало Глеба: такое случалось с ним и раньше. В конце концов, все это затеял вовсе не он, и он никого не собирался убивать без крайней необходимости.

Он усмехнулся. Убивать… Пройдет еще несколько дней, прежде чем он сможет, ничем не рискуя, убить хотя бы таракана, не говоря уже о хозяевах здешнего заведения.

Глеб с энтузиазмом зачерпнул ложкой аппетитную смесь толченого картофеля с тушеной свининой и вонзил зубы в чудовищный бутерброд толщиной с поставленный на попа спичечный коробок. Ложка опять была пластиковая, и он в который раз подумал, нарочно это делается или здесь такими едят все.

Аппетит у него разыгрался не на шутку, что свидетельствовало о скором выздоровлении, и Глеб с невольным вздохом отложил ложку, съев чуть больше половины содержимого котелка. Бутерброд он как-то незаметно доел весь и немедленно об этом пожалел: настоящему умирающему было бы просто не по силам справиться с таким чудовищем.

Он немного походил по комнате, держась поближе к топчану на случай, если его красно-синяя сиделка вдруг вернется раньше времени. Ребра все еще болели, и резкие движения многократно усиливали неприятные ощущения, но голова уже не кружилась, а недавние приступы мучительной тошноты казались просто кошмарным сном. “Крепкая голова, – с гордостью подумал Глеб. – Стены можно проламывать, с буйволами бодаться”.

Тут он заметил, что уже не просто гуляет, а бродит, сужая круги, вокруг котелка с остатками еды, и поспешно улегся, отвернувшись к стене во избежание соблазна.

Казаться совсем слабым было выгодно во всех отношениях, но вот еда… Организм выздоравливал и требовал пищи. Кроме того, еда была единственным доступным Глебу развлечением: зрелищ здесь явно не хватало, если не считать зрелищем ежедневное унылое копошение механизмов и людей, происходившее под окнами. За минувшие три дня Глеб успел проиграть в уме почти все хорошо знакомые ему произведения классиков, лишний раз с грустью убедившись в том, что на слух запомнить всю классическую музыку просто невозможно, по крайней мере для него.