Петкана

Хабьянович-Джурович Лиляна

«Люди, удостоившиеся подобной милости, должны быть поистине набожны! Должны жить по Божественным законам. Измерять свою жизнь Божиим аршином и стремиться максимально приблизиться к Господу», — думала я.

Я знала: в таком граде я непременно встречу множество себе подобных. Ищущих Бога и желающих жить только с Ним и только в Нем. В том числе и таких, кто далеко опередил меня на сем пути духовного возрастания, а значит, мог бы служить мне примером. Словно малые светильники в нощи, указующие пройденное расстояние и не позволяющие сбиться с дороги. И я спешила им навстречу, окрыленная

и исполненная надежды. Жаждала найти их и приобщиться духовной силы и мудрости. При одной мысли об этом сердце мое наполнялось радостью.

* * *

Любуясь христианским Царьградом, искренне восторгаясь его волшебным величием и славой, всецело посвятив себя богоискательству, я отдавала все время посту и молитве и не замечала, что мой Иерусалим на Босфоре есть только малая часть совсем другого и иного града. Города, скрывающего свои пороки, как заветную тайну. Города, в котором честные мощи, храмы, монастыри, крестные ходы и величайшие святыни суть лишь ширма. Города, в котором не призывают Бога и Творца, но лицемерно именуют Божией волей собственную волю и страсти.

Сей Царьград, о коем я прежде не хотела и думать, внезапно явил мне свое уродливое лицо как символ людской беды и древнего зла.

Накануне той памятной весны 963 года от Р.X. внезапно и скоропостижно скончался наш император Роман II, оставив после себя вдову Феофано и четверых детей, а также несмолкающие толки и пересуды о том, кому же теперь достанется царская власть. Могущественному царедворцу и советнику императора Иосифу Вринге? Или увенчанному славой воину и аскету, любимцу армии и священства Никифору Фоке?

«Что сулит нам сей спор и какого зла следует ожидать теперь?» — спрашивали друг друга люди. Ибо давно было замечено: когда сильные міра сего спорят за власть, народ редко остается в выгоде. Страдает же весьма часто.

Страх поселился в каждом доме. В каждой душе. Проскальзывал в каждом разговоре и случайно оброненном слове.

Страх перерастал в панический ужас. А из него — как из ядовитого семени — пробивалась ненависть. Люди разделились на сторонников и противников двух претендентов. Вчерашние друзья становились смертельными врагами. Многие были готовы на любые преступления и злодеяния ради победы своей партии. Ибо победа в их глазах искупала любое прегрешение. Человеку свойственно стремление взять верх над другими людьми. Он порой даже не задумывается о том, что главное — это суметь одержать победу над самим собой.

Лето близилось к концу. И вот наступило 15 августа. Город задыхался от нестерпимого зноя. И от страстей, что душили и жгли его и с которыми он уже не в силах был совладать.

Кто подгадал и выбрал в качестве дня кровавой развязки праздник Успения Пресвятой Богородицы? Сам ли Фока, который, как вскоре узнала вся Византия, завоевал в результате сей бойни то, что было ему дороже царской короны? Или, быть может, его солдаты, еще в далекой Цезарее — посреди военного лагеря — застегнувшие на его ногах красные сандалии — знак императорского достоинства? Или же наш патриарх Полиевкт, открыто управлявший народным волнением в городе в пользу Фоки? Не знаю. Между тем нападавшей стороной

были они.

Ранним утром мир моей молитвы в Храме Пресвятой Богородицы был нарушен топотом и шумом, звоном мечей и конских копыт. Гневными угрожающими воплями и криками ужаса и отчаяния.

Я выбежала на улицу. Мятеж! Воины Фоки и примкнувшие к ним горожане (успевшие вооружиться топорами и мотыгами) с безумной яростью обрушились на солдат министра. Те сопротивлялись столь же яростно и свирепо. Но их было немного. Поэтому вскоре они обратились в бегство. Тогда началась охота. Облава на людей. И гонители, и гонимые напоминали мне животных.

Я тоже бежала вместе с толпой. Поскользнувшись, падала. И снова вставала и бежала. Я даже не знала, куда мы бежим и зачем. Остановить их? Сейчас это никто бы не смог сделать. Окажись у них на пути сам Фока, они затоптали бы и его. Такова была дикая сила их слепого неистовства, жестокая и беспощадная. Но что-то побуждало меня следовать за ними. Словно некий долг.

Среди них были и женщины. Женщины с камнями в руках. Подобные тем, что собрались однажды покарать блудницу. Но Тот, кто тысячу лет назад сказал: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень», — сегодня не объявился меж нами. Или не объявил о Себе. И эти женщины швыряли камни, бросали их во всех, кого считали своими врагами.

«Останови их, Господи!» — умоляла я, плача и дрожа, задыхаясь от собственных слез. Но Господь ждал, давая возможность людям — каждому из них — показать свое лицо, раскрыть сердце пред всевидящим Богом.

Когда толпа добежала до дворца советника Вринги, она была уже не сборищем обезумевших людей, но жаждущей крови и добычи звериной стаей. В жизни своей я никогда не видела потом ничего страшнее! Ничего ужасней той сладострастной жестокости, с которой народ разорял и грабил дом своего врага, не щадя никого из тех, кого удалось застигнуть в нем.

«Неужели это те самые люди, что жертвуют на благоукрасительство Господних храмов? Те, кто радостно приветствуют крестный ход и предаются сокрушенной молитве? Неужели это они призывают на дом свой милость Божию и говорят: "И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим"? Ужели в людях сокрыто столько злобы?» — спрашивала я себя со страхом и отчаяньем.

И тут я увидела девушку. Девушку, что походила на затравленную серну.

Выкарабкавшись из-под обломков разбитой стены и с животным ужасом озираясь вокруг, она спешила скрыться за ближайшим углом, чтобы затеряться после в толпе на соседней улице. Однако не только я заметила ее.

«Глядите-ка, вон там! Держите ее, не дайте ей сбежать!» — закричала женщина из толпы. В руках она сжимала серебряный подсвечник и несколько роскошных накидок. Свою добычу.

Серна была дочерью сестры всесильного министра. Богатая и знатная. Красавица. И при этом нисколько не гордилась. За что ее ненавидели еще сильнее...

Они надвигались на нее с угрожающим видом: «Не уйдешь!», «Держи ее!»

Она побежала было. Но куда? С одной стороны была глухая стена огромного дома, с другой — живой вал потных, покрытых пылью, захлебывающихся яростью созданий, отрезавших ей путь к бегству.