Петкана
Шрифт:
«Я!» — услышала я голос из глубины собственного сердца.
А то, что росло во мне, шевельнулось, как будто подтверждая сии слова.
ОТЕЦ ПЕТКАНЫ
Многие сны посещали меня в тот год, накануне рождения дочери. Но все они исчезали вместе с предутренней тьмой и никогда уже больше не напоминали о себе свету дня
Едва смежив ресницы, я видел некую тень, женщину в черном, являвшуюся из ниоткуда, которая подходила и останавливалась возле моей постели. Молча и неподвижно смотрела она на меня, а затем удалялась, каждый раз ничем не выдав тайну своего присутствия. Сейчас мне мнится: быть может, она и сказала бы что-то, не будь я так напуган ее явлением. Если бы я был готов услышать. Но я — не был готов к этому. Слух мой заглушал страх, а ум был поражен самыми страшными сомнениями.
То было как чудо. Никто не мог объяснить мне смысл видения. Даже ученейшие служители Божии, посвященные во многие тайны. Они тоже молчали, когда я просил их раскрыть мне истинное значение подобных посещений.
Людям свойственно объяснять и толковать неизвестное через уже знакомое и понятное. Искать ответ на самые важные и насущные вопросы в малой сокровищнице скудного человеческого знания, а то и вовсе в бездонных омутах своих страхов и сокровенных желаний. Так и я, мучимый тайной неведомого явления, воспринял в качестве истины ту мысль, что давно гнездилась в самой сердцевине жутких помыслов и ужаснейших моих подозрений. Я окончательно уверился, что ночная гостья — одна из трех судьбичек. И что приход ее вызван милосердным стремлением подготовить меня к тому часу, когда она заберет у меня моего Евфимия.
Повседневная жизнь, казалось бы, подтверждала худшие мои опасения.
Евфимий рос бледным и задумчивым. Книги занимали его больше, чем детские игры. Он радостно спешил навстречу старому монаху Атенарию — охотней, нежели в родительские объятия. Евангелие и Жития святых необычайно волновали его, а к моим рассказам о наших делах и славных предках он относился равнодушно. Когда я, по примеру многих отцов, строящих грандиозные планы в отношении своих чад, поверял ему мои мечты о его будущем, он выслушивал меня скорее из почтения и приличия. Словно был наперед уверен, что я понапрасну трачу время, рассказывая о том, чему никогда не бывать. Порою, при одном лишь взгляде на него, меня пронзала мысль, что он, возможно, уже сейчас полностью отрешился от мира сего.
Великая любовь к сыну вызывала во мне страх и трепет. «Неужели нынешняя наша радость лишь передышка между двумя приступами жестокой боли?» — думал я, снедаемый тяжким беспокойством.
«Не требуй от меня, чтобы я доказал свою любовь к Тебе жертвой Авраамовой!» — втайне умолял я Всевышнего каждое утро и каждый вечер. Сей немой вопль поглощал все мои мысли на протяжении многих дней.
Я просил
И она услышала. Сжалилась ли она над моими слезами и стонами или так суждено было свыше, но приходить она перестала. И, представьте себе, это чудесным образом совпало с тем временем, когда Создатель еще раз явил чрез нас Свое могущество и дивную силу.
Подобно престарелым родителям Исаака, Самсона, Марии и Иоанна, коим Бог даровал утешение на склоне дней, мы в наши преклонные годы (мне было уже 59, а моей жене 55 лет) получили от Господа еще одно чадо. Это произошло в 944 году от Рождества Христова.
Петка. Петкана. Так мы назвали нашу дочь. Имя ей мы выбрали по дню недели, в который она родилась. По-гречески это звучит как Параскева.
ПЕТКАНА
«Бог посылает нам в этой жизни искушения, страдания и боль, чтобы с их помощью мы могли легче познать и исполнить свое предназначение. Они — как придорожные знаки, помогающие не сбиться с пути и выбрать на развилке верное направление», — говорил мой брат Евфимий.
Он был на десять лет старше меня и не скрывал от меня своей любви, и я верила ему. И со всем жаром своей детской души стремилась видеть милость Божию даже в том, что походило скорее на немилость, кару и утрату.
Но это было уже после. После того как я пережила первую сильную боль. Когда страх впервые тисками сдавил мое сердце.
До того дня я была обычным ребенком. Необычной делали меня лишь рассказы о моем чудесном рождении, не совсем мне понятные, да еще трепетная, трогательная любовь родителей, буквально боготворивших меня.
«Ты нам дарована», — говорил мне отец.
«Ты будешь императрицей! Предстательницей Бога на земле! Ты для этого рождена», — поверяла мне свои сокровенные мечты мать.
Бедная! Она и не представляла, сколь тонка эта пряжа ее грез и как быстро порвется сия пестрая ткань радужных снов и мечтаний. Как в одночасье рухнет и рассыплется прахом здание, созидаемое ею в течение всей жизни, которая после моего рождения казалась ей прочной и надежной, дарованной едва ли не на века.
Сперва умер отец. Умер внезапно.
Потом заболела я.
Мне никогда не забыть того вечера, который начинался так же, как и прочие: первые тени ложились на гладь Мраморного моря, открывавшуюся прямо за нашими садами.
«Мама, зажги светильники»,— попросила я.
«Все светильники зажжены», — ответила мне моя мать.
«Но я ничего не вижу».
«Как не видишь? Что с тобой?»
Что со мной? Я не знала. Я смотрела широко раскрытыми глазами и видела лишь едва проницаемую тьму.
Я встала. Пошла к матери. На ее голос. И оступилась.