Петербург
Шрифт:
Александр Иванович вспомнил обещание Степки: принести с собой Требник (его там интересовала молитва - молитва Василия Великого:17 увещательная, к бесам). И он ухватился за Степку.
– "Это ты, Степан: ну, я рад!"
– "Вот принес я вам, барин, Тр...", - но поглядев на вошедшего посетителя, Степка прибавил, - "что просили..."
– "Спасибо..."
– "Поджидаючи вас, зачитался я... (опять взгляд в сторону посетителя)... Мне пора..."
Александр Иванович рукой ухватился за Степку:
– "Не уходи, посиди... Этот вот барин - господин
Но из двери металлический голос отчеканил гортанно:
– "Не Шишнарфиев, а... Шиш-нар-фнэ..."
И охота была ему стоять за отсутствие буквы ве и твердого знака? он виднелся у двери; он снял котелочек; не скидывал пальтеца и окидывал комнатушку вопросительным взглядом:
– "Плоховато у вас... Сыровато... И холодно..."
Свеча догорала: вспыхнула оберточная бумага, и вдруг стены стали плясать в жидко-красном огне.
– "Нет, барин, увольте: пора мне", - засуетился тут Степка, косясь неприязненно на Александра Ивановича и вовсе не глядя на гостя, - "увольте - до другого уж разу".
Он взял с собой Требник.
Под пристальным взглядом Степана Александр Иванович свои глаза опустил: пристальный взгляд, показалось ему, есть взгляд осудительный. И как быть - со Степаном? Что-то такое ему сказать хотелось - Степану; Степана он оскорбил; Степан не простит; и, казалось, Степан теперь думает:
– "Нет, барин, коли уж эдакие к вам повадились, тут уж нечего делать; и не к чему Требник... Эдакие не ко всякому вхожи; а к кому они вхожи, тот - поля их ягода..."
Стало быть, стало быть, если полагает Степан, - посетитель-то: и есть подозрительный... А тогда, как же быть, ему, одному - без Степана:
– "Степан, оставайся".
Но Степан отмахнулся не без оттенка гадливости: как будто боялся и он, что к нему это может пристать:
– "Это ведь к вам они: не ко мне..."
А в душе отдалось:
– "Это вас они ищут..."
За Степаном захлопнулась дверь. Александр Иванович хотел ему крикнуть вдогонку, чтоб оставил он Требник-то, да... устыдился. Вдруг он да и скажет компрометантное для вольнодумца словечко-то "Требник": но - Александр Иванович дал себе заранее слово: не ужасаться чрезмерно, потому что события, какие с ним могли с уходом Степана быть - галлюцинация слуха и галлюцинация зрения. Пламена, кровавые светочи, проплясав, умирали на стенах; прогорела бумага: пламенек свечи угасал; все - мертвенно зеленело...
На покрытых одеялишком козлах жестом руки попросил посетителя он усесться у столика; сам же стал он в дверях, чтоб при случае оказаться на лестнице и на ключ припереть посетителя, самому же мелкою дробью скатиться по всем девяноста шести ступеням.
Посетитель, опершись на подоконник, закуривал папироску и тараторил; черный контур его прочертился на светящемся фоне зеленых заоконных пространств (там бежала луна в облаках)...
– "Вижу я, что попал к вам не вовремя... что, по-видимому, вас беспокою..."
– "Ничего, очень рад", - неубедительно успокаивал гостя Александр Иванович Дудкин, сам нуждаясь в успокоении
– "Но... я так собирался к вам, так искал вас повсюду, что когда случайно не встретились мы у Зои Захаровны Флейш, я попросил ее дать ваш адрес; и от нее, от Зои Захаровны, я - прямо к вам: поджидать... Тем более, что завтра я чуть свет уезжаю".
– "Уезжаете?" - переспросил Александр Иванович, потому что ему показалось: слова посетителя раздвоились в нем: и внешнее ухо восприняло "я чуть свет уезжаю"; другое ж какое-то ухо восприняло явственно, так восприняло:
– "Я днем уезжаю, приезжаю же с сумерками..."
Но он не настаивал, продолжая воспринимать бьющие в уши слова, как они раздавались, а не как отзывались.
– "Да, уезжаю в Финляндию, в Швецию... Там - я живу; впрочем, родина моя - Шемаха; а я обитаю в Финляндии: климат Петербурга, признаюсь, и мне вреден..."
Отдалось, раздвоилось в сознании это "и мне". Петербургский климат всем вреден; можно было бы "и мне" не подчеркивать вовсе.
– "Да", - машинально ответствовал Александр Иванович, - "Петербург стоит на болоте..."
Черный контур на фоне зеленых заоконных пространств (там бежала луна в облаках) тут как с места сорвется, и - пошел он писать совершенную ахинею.
– "Да, да, да... Для Русской Империи Петербург - характернейший пунктик... Возьмите географическую карту... Но о том, что столичный наш город, весьма украшенный памятниками, принадлежит и к стране загробного мира..."
– "О, о, о!" - подумал Александр Иванович: - "надо ухо теперь держать по ветру, чтобы вовремя успеть убежать..."
Сам же он возразил:
– "Вы говорите столичный наш город... Да не ваш же: столичный ваш город не Петербург - Тегеран... Вам, как восточному человеку, климатические условия нашей столицы..."
– "Я космополит: я ведь был и в Париже, и в Лондоне... Да - о чем я: о том, что столичный наш город", - продолжал черный контур, - "принадлежит к стране загробного мира, - говорить об этом непринято как-то при составлении географических карт,
путеводителей, указателей; красноречиво помалкивает тут сам почтенный Бедекер;18 скромный провинциал, вовремя не осведомленный об этом, попадает в лужу уже на Николаевском или даже на Варшавском вокзале; он считается с явною администрацией Петербурга: теневого паспорта у него нет".
– "То есть как это?"
– "Да так, очень просто: отправляясь в страну папуасов, я знаю, что в стране папуасов ждет меня папуас: Карл Бедекер заблаговременно предупреждает меня о сем печальном явлении природы; но что было бы со мною, скажите, если бы по дороге в
Кирсанов19 повстречался бы я со становищем черномазой папуасской орды, что, впрочем, скоро будет во Франции, ибо Франция под шумок вооружает черные орды и введет их в Европу - увидите: впрочем, это вам на руку вашей теории озверения и ниспровержения культуры: помните?.. В гельсингфорсской кофейне я вас слушал с сочувствием".