Песочные часы
Шрифт:
— Когда вы отослали меня домой, я сюда не вернулась…
— Знаю, — глухо отозвался норн, положив мне руку на шею. Как-то не верилось, что, признайся я в измене, он не задушил бы меня — слишком удобно лежат пальцы.
— Мне было так плохо после той мерзости. Мерзко и гадко. И хотелось побыть в одиночестве. Я бродила по городу, посидела немного в Саду трёх стихий, потом, когда снег усилился, решила дойти до городской стены…
Я почувствовала, как дрогнули и сползли его пальцы. Выражение лица тоже изменилось — с него исчезла гримаса ярости, вновь на миг промелькнуло
— Потом… Там был тёмный переулок, я их не заметила… У обоих ножи. Они хотели меня убить, но сначала ограбить и… Я закричала, один из них ударил меня… Тот человек спас меня, если бы не он, я бы была мертва. А потом предложил проводить до дома. Я была так напугана, я не подумала, что вам это может не понравиться, иначе бы я…
Я хотела ещё что-то сказать, как-то оправдаться, но он приложил палец к моим губам, притянул к себе, обнял и ласково провёл ладонью по волосам.
— Тебе больно? Где? Куда они тебя ударили? Иалей, почему ты мне сразу не сказала? Нет, почему я отпустил тебя одну, больше никогда, слышишь?! Тихо, тихо, успокойся, змейка, я верю.
Отпустив, хозяин начал меня осматривать, стискивая зубы при виде каждого синяка, погребая под пучиной беспокойных, торопливых расспросов. Волнение было искренним — он действительно за меня испугался, порывался тут же послать за врачом и лично оторвать голову посланным на розыски слугам — за то, что плохо искали. И не уберегли.
Разумеется, судьба разбойников интересовала норна больше всего. Судя по всему, уцелевшего ждала мучительная смерть, простым повешеньем он не отделается.
А потом хозяин снова привлёк меня к себе, ласково провёл рукой по щеке и поцеловал. За первым поцелуем последовал второй, третий — целая череда поцелуев, покрывшая каждый дюйм моей оголённой кожи. Особенно бережно он целовал синяки, виня себя в их появлении — позволил идти вечером одной.
Я не ожидала такого, не ожидала, что так быстро схлынет ярость, его подозрительность, что он не станет ругать меня, не начнёт корить за очередную глупость, негодовать, почему я не показала браслет с его именем — вместо этого стремления меня успокоить. После такого невольно начинаешь верить, что не просто комнатная собачонка.
Но к кому эти чувства: ко мне или к покойной супруге? А если ко мне, почему он не желает дать мне вольную? И почему обычно ведёт себя, как хозяин? Например, сегодня, когда наказал меня.
К кому или чему вы привязались, Сашер альг Тиадей, за кого или за что так испугались сейчас? Не к матери ли Рагнара? Ведь до моей беременности вы были другим.
Страх постепенно отпускает, я успокаиваюсь, хотя и не до конца.
Хозяин размыкает объятия и прислушивается:
— Надеюсь, я детей не разбудил.
— Я посмотрю, хозяин. Вам что-нибудь нужно, или мне уже расстилать постель?
— Ничего мне не нужно, а ты, наверное, есть хочешь. Растолкай кого-то на кухне, пусть тебя покормят.
— Спасибо, но я не хочу. Мне можно подняться в детскую?
Он
Дети действительно проснулись: маленькая норина Ангелина встретила меня на пороге детской.
Пока кормилица укладывала и рассказывала сказку девочке, укачала Рагнара.
Оба быстро заснули. Такие хорошенькие!
Хотела забрать сына к себе — не люблю, когда он спит с чужими людьми, но на плечи легли тёплые руки. Чьи, мне и гадать не нужно было.
Склонившись над кроваткой, обнимая меня, норн пару минут смотрел на сына, а потом увёл меня из детской.
Ту ночь я провела с ним. И служанкой не была, он даже с вечерним умыванием помочь не позволил. Половину воды оставил нетронутой — мне. И растолкал хыр, чтобы ванну мне наполнили. С тем сам маслом, которое мне было подарено после самого первого раза.
Мне никто не мешал, я дремала в тёплой воде, вдыхая божественный аромат.
Ванная у хозяина такая уютная, такая большая… И приятно ступать босыми ногами не на пол, а на коврик.
Потом, когда я уже одевалась, появился он, взял на руки и перенёс на постель. Долго целовал, а потом прошептал:
— Если устала — иди.
Я осталась. Сама осталась, потому что сейчас он был другим, не пытался меня заставить, лежал рядом и просто гладил. И вроде бы не один из тех страшных араргцев, не хозяин, а человек, у которого могут быть понятные и близкие мне эмоции.
Всё-таки привыкла к нему, всё-таки не чужой.
И так приятно чувствовать себя не торхой. Когда тебе целуют синяк на животе, встревожено интересуются, не больно ли, когда слегка надавливают рукой. Норн ведь всё порывался позвать врача, но я отказалась, сказав, что не стоит беспокоить его в такую погоду и в такой час по пустякам.
Хозяин пододвинулся ближе, скользнул руками под нижнюю рубашку (платье я надеть не успела) и аккуратно снял её…
— Ты вздрагиваешь — холодно, или меня боишься?
— Холодно.
Это было правдой: я немного продрогла.
Он встал, пошевелил угли в затухающем камине, подбросил вновь разгоревшемуся огню немного дров и вернулся ко мне. Коснулся губ, затем медленно скользнул по шее. Руки легли мне на грудь, лаская, слегка сдавливая. Вскоре к ним присоединились губы.
Хозяин уделил внимание каждому дюйму, обращался так, будто у него в руках одновременно было что-то хрупкое, мягкое и вазочка с мороженным. Его так же слизывают с ложечки… От такого сравнения я покраснела, но действительно было похоже.
Больше на холод я не жаловалась, даже стало жарко. И приятно. Нет, не сразу, а когда он, задержав на груди тёплую ладонь, коснулся языком живота, а его пальцы оказались ниже. Лёгкими, скользящими движениями они ласкали, гладили, постепенно становясь всё настойчивее, наконец заставив глубоко вздохнуть и слегка дёрнуться.
Шоан, что он делает? Вернее, как он это делает! Как умело, настойчиво и, в то же время бережно, подчиняя себе, заставляя мечтать о продолжении, вызывая всё нарастающие спазмы тепла.