Песнь гор
Шрифт:
Но вот зимой 1942-го моя жизнь резко изменилась.
Я отчетливо помню весь этот день — с самого момента, когда я склонилась к своим детям и лампа в моей руке осветила их лица. Минь, которому тогда было четыре, обнимал Дата, которому только исполнился годик. Оба пинали теплое одеяло во сне.
А в дальнем углу широкой кровати из моего детства Нгок что-то бормотала во сне. Ты помнишь, Гуава, как красива твоя мама теперь, но и не представляешь, какой она была хорошенькой в детстве — молочно-белая кожа, длинные ресницы, губы цвета лепестков розы. Укутанная в шелковое
— Дети, я буду очень скучать, — прошептала я. Всего через несколько часов нам с ними предстояла первая разлука: я собиралась в Ханой на долгих двенадцать дней. Так и хотелось сгрести их в охапку, прижать к груди. Но я только получше укрыла моих сыновей и выскользнула из комнаты под мерный гул зимнего дождя, барабанившего по крыше.
Дрожащий свет лампы, которую я держала в руке, привел меня в спальню, которая когда-то давно была кладовкой.
— Зьеу Лан, ты не спишь? — спросил тихий голос проснувшегося мужа. Я задула лампу и улеглась в нашу постель.
— Ты во сколько уезжаешь, em? [16] — спросил Хунг, прильнув лицом к моему. Он закутал меня в теплое одеяло.
— В три часа утра.
— Напрасно ты мне не разрешаешь поехать вместо тебя. Женщинам в такой долгий путь пускаться опасно.
— Да ладно тебе, anh [17] Хунг. — Я с тихим смехом отмела эту идею. — Папа и брат Конг обо мне позаботятся. Да и потом, надо почтить визитом учителя Тхиня.
16
Здесь: «Дорогая» (вьет.).
17
Здесь: «Дорогой» (вьет.).
Я планировала заглянуть к моему детскому учителю, полюбоваться его домом на Серебряной улице. К тому же мне выпал шанс помочь папе. Семейное дело переживало не лучшие времена. Вторая мировая война охватила мир, а в нашу страну вторглись японцы. Они начали править нами руками французов, и на народ обрушился новый шквал налогов и обязанностей.
— И всё же Ханой ведь так далеко, ет, — продолжал Хунг с тревогой. — Я уже тебе рассказывал: один учитель из моей школы слышал истории о том, как японские солдаты разоряют северные деревни и нападают на мирных жителей.
— Да это просто сплетни, anh, тебе разве так не кажется?
— Как знать, а вдруг правда? Эта безумная война дала япошкам слишком уж много власти.
— Не стоит так уж переживать, — я подтянула одеяло повыше, накрывая им руку Хунга. — Я же тебе много раз говорила: папа знает все дороги. — А потом напомнила ему, что все эти зверства, по слухам, творятся на севере, у самой китайской границы, вдали от тех мест, через которые пролегает наш маршрут.
— Обещай, что будешь осторожна, — взмолился Хунг.
И чего он так переживает, подумала я. Японцы объявили по радио, что азиаты не враги другим азиатам и что они прибыли
На меня навалился сон, а проснулась я под торопливые шаги, голоса и топот буйволов по нашему двору. Нащупала в темноте вещевой мешок, который заранее положила у выхода из спальни, и тенью выскользнула наружу.
На веранде, при свете трех больших керосинок, мои родители, Конг, его жена Чинь и госпожа Ту складывали на длинную телегу мешки с картошкой. Колеса у телеги были большими, а ее деревянный остов был прикрыт полотнами из пальмовых листьев.
На улице шел дождь. Пара водяных буйволов с длинными, загнутыми кверху рогами пожевывали свежую траву.
Я поспешила к родным, чтобы помочь, стукнулась коленом о бортик тележки и едва не упала.
— Эй, осторожнее! — Конг схватил меня за руки и оттащил в сторону.
— Не ушиблась? — обеспокоенно спросила Чинь с мешком в руках.
— Да ерунда. Наверное, у меня уже «сонное похмелье» — слишком уж много дрыхну, — смущенно ответила я.
— Да ты ведь полночи Дата грудью кормила и не спала, Зьеу Лан! — напомнила госпожа Ту, протягивая мешок моему отцу, который забрался в телегу.
— Пока тебя не будет, Дат как раз отвыкнет от груди, — заметила мама и наклонилась за мешком. — Всё-таки ему уже год и месяц!
От мысли о кормлении Дата по груди разлилась боль. Она тут же начала наполняться молоком.
— Не хочет он пока от нее отвыкать, — выпалила я.
— Догадываюсь, чьи гены тут виноваты, — мой папа хохотнул. — Я и в четыре года к маминой груди прикладывался. Что она только не перепробовала, чтобы меня отвадить. Всё было тщетно. До одного дня…
— Что же в этот день случилось? — спросил Конг.
— Она съела пару тайских перчиков из нашего сада. Зрелых, красных и жгучих, как само пламя. И молоко стало таким острым, что я его выплюнул — и больше уже маму не донимал.
Веранда наполнилась нашим смехом, смешавшимся со свежим ароматом земли, растревоженной дождем.
— Тсс! Соседи решат, что мы с ума сошли, раз смеемся в такой час! — заметила госпожа Ту, силясь спрятать смешок за черными зубами.
— Им, небось, просто завидно, — подала голос Чинь, подметавшая пол большой метлой.
С этим сложно было поспорить.
Заморосил мелкий дождик. После того как все мешки загрузили в телегу, папа с Конгом закрепили на ней еще несколько пальмовых полотен, и она превратилась в уютную повозку. До Ханоя было пять суток пути, и стоило заранее подготовиться к непогоде. А раз мы собрались продавать картофель в лучшие рестораны, он должен быть отменного качества. Много лет назад, когда папа раздобыл новую рассаду из Европы, он, при всей своей прозорливости, и помыслить не мог, что однажды картофель станет нашим источником дохода.