Песнь ангела
Шрифт:
– Не будет ли кто-нибудь столь любезен, чтобы закрыть дверь? – спросила фрау Дуфт.
Амалия очень быстро сделала то, что просили. А мне захотелось побежать за ней, потому что она оставила меня всем на обозрение. Но Виллибальд не набросился на меня, а медленно подошел к жене.
– Дорогая, – сказал он, – мы должны устранить всякие случайности. Тогда мы установим причину и вылечим тебя.
– Ты уже говорил это раньше, – устало произнесла она. – Очень много раз.
– Но нас все время что-нибудь беспокоит, – запротестовал он. – Как
– Может быть, такова моя судьба. Наверное, мне не суждено вылечиться.
– Но – наука, дорогая.
– Возможно. – Она произнесла это с такой безнадежностью, что одним этим словом стерла всю надежду с лица Дуфта.
Он покачал головой, но я так и не понял, хотел ли он возразить ей или просто старался не заплакать. Я был поражен его переживаниями, ведь всего несколько часов назад мое пение, взволновавшее всю церковь, совсем не тронуло его. Амалия задержалась у дверей и стояла там, уставившись в пол.
Дуфт вытер глаза тыльной стороной ладони и попытался заговорить.
– На этот раз, – сказал он, – я сделаю так, что никто не сможет помешать твоему уединению.
– Больше никакого уединения! – Теперь голос больной женщины был в десять раз громче голоса ее мужа.
Даже Амалия с удивлением взглянула на нее, но как раз в этот момент начался новый приступ кашля. Мы склонили головы и стояли в уважительном молчании до тех пор, пока он не прекратился.
Как только фрау Дуфт снова смогла вздохнуть, она заговорила:
– Когда я услышала, как поет этот мальчик, я вспомнила, что когда-то этот мир был таким прекрасным.
От этого я чуть снова не запел.
– Он снова будет прекрасным, дорогая, когда ты выздоровеешь.
Она покачала головой.
Амалия внезапно вернулась к жизни. Она прохромала к кровати и схватила меня за руку.
– Так, может быть, вот это ее вылечит! – воскликнула она.
Дуфт был сбит с толку:
– Что?
– Он, его пение. – И она встряхнула мою безвольную руку.
Надежда, этот зверь с тысячью жизней, вновь зажглась в глазах Дуфта. Он посмотрел на меня с внезапным интересом:
– Неплохая идея. Мне не приходило в голову экспериментировать со звуком. Это будет еще одним направлением в нашем исследовании. Но мы должны начать с чего-нибудь более простого. Завтра мы позвоним в колокол.
– Я не хочу слышать колокольный звон, Виллибальд.
– Здесь дело не в твоем желании или нежелании, дорогая. Здесь речь идет о свойствах звука.
– Виллибальд! – Ее голос был усталым.
Дуфт начал расхаживать взад-вперед по узкому проходу рядом с кроватью.
– Это только начало, – сказал он, – чтобы собрать данные. Потом мы добавим еще один колокол, будем экспериментировать с высотой звука и громкостью… и так далее.
Амалия выпустила мою руку. Она что-то негромко прорычала, а затем в отчаянии закрыла руками уши.
– Вы полагаете, я буду тратить свою
Дуфт нахмурился:
– Но… – Он поразмыслил мгновение, потом отрицательно покачал головой: – Его трудно уловить, дорогая моя. Колокол – это колокол, он константен. А мальчик меняется, и голос его в одно мгновение один, а в другое – совсем другой. Вольтер говорит…
– Я хочу слушать музыку, Виллибальд.
Дуфт снова начал расхаживать по проходу, на этот раз медленнее, чем раньше, как будто боялся, что дом внезапно задрожит и он упадет.
– Может быть, Питер выучится играть на трубе. – Он бросил взгляд в сторону закрытой двери.
– Я умираю, Виллибальд!
От этого слова я вздрогнул. Это было самое плохое слово в мире. Дуфт застыл. Медленно повернулся к жене. Амалия взяла меня за руку, сжала ее, и каким-то образом мне стало понятно, что она хочет, чтобы я пожал ей руку в ответ. Я так и сделал.
– Пожалуйста, пусть он приходит, – сказала фрау Дуфт. – Это сделает меня счастливой.
Виллибальд приподнял с лица маску и вытер рукавом нос:
– Возможно… в отведенное время… ненадолго.
– Он такой тихий. Значительно тише Питера.
– Мы не должны спешить.
– Конечно.
– Дабы избежать негативного эффекта.
– А я буду секретарем, – сказала Амалия, и в этих голубых глазах снова появился свет. – Я могу это делать лучше, чем Питер.
Виллибальд посмотрел на дочь сверху вниз:
– Ты?
Амалия кивнула. Она взглянула на меня, но в ее взгляде не было тепла – в нем был вызов, как будто она говорила: Видишь, что ты наделал своим голосом? Ты готов?
Я оглянулся – и увидел, что теперь они все пристально смотрят на меня. Как могло это случиться? Конечно, я хотел петь для этой больной женщины. И все же этот строгий и неуверенный в себе человек, пышный дом, девочка, от которой затрепетало все мое тело, когда она взяла меня за руку, – все это было не для меня.
– Ну что же, решено, – сказал Дуфт. – Завтра я зай ду к аббату.
Он поцеловал жену в лоб через маску. Подтолкнул к двери меня и Амалию.
– Подождите, – сказала фрау Дуфт.
Мы обернулись.
– Как тебя зовут? – спросила она у меня.
Наверное, у моей матери мог быть такой голос, если бы она могла говорить.
– Он не говорит, – ответила за меня Амалия.
Но я сказал.
– Мозес, – произнес я голосом мыши, и глаза Амалии расширились от удивления. – Gute Nacht [20] , фрау Дуфт.
20
Доброй ночи (нем.).